Наверно, у каждого человека в жизни наступает период, когда прошлое ему кажется более внушительным, важным, честным и чистым.  Скорее всего, у меня сейчас этот период.  Я оглядываюсь вокруг и нехотя сопоставляю ВСЁ ЭТО с прошлым и понимаю, что воспринимаю своё настоящее как некую форму суррогатной жизни.  Причём ВСЁ ЭТО начинает несколько лет назад и протягивается по сегодняшний день.  Возможно, что этому есть какие-то научные объяснения, что я был слишком эмоциональным, что присуще более молодому человеку или же присутствие адреналина сходно с привыканием к наркотикам.  Но потом, я отвечаю себе же, что это касается не только тех острых моментов жизни, когда на кону была жизнь и здоровье, но и тех мелочей, которые ничем не объяснишь.  Возможно, что жизнь просто приобрела слишком приторный вкус или же... просто как в той аллегории с горой: для того, чтобы понять её высоту надо отойти на расстояние.

На днях вспомнил, как мы в детстве ходили в кинотеатр имения Джафара Джаббарлы.  Там, на входе был барельеф... нет, большой кусок плоской бронзы, на котором чеканкой был выбит его портрет.  В очках.  И так получилось, что в одном из первых фильмов, если не первом фильме, индийском был персонаж очень похожий на Дж. Джаббарлы и я в детской наивности очень долго думал, что это его портрет висит в холле, а тем более, что персонаж был положительный.

Вчера одна местная певичка исполняла песню про шелковицу.  И я вспомнил, давно развороченный карьерными ранами и проданный за мелочь, свой детский мир.  Много чего, что я сейчас не замечаю.  Как пустым и лёгким бывают высохшие ветки смоковницы, и внутри заполненные природным пенопластом - белым и пористым - и с каким треском они ломаются.  Каким кисловатым бывают усики у виноградной лозы.  Как пальцы осязают кору многолетней шелковицы, в котором я сделал огромную дыру, которую считал своим тайником, и как отец наказал меня за это.  Думал, что незаслуженно тяжело, но... сейчас думаю по другому, когда смотрю на свои деревья и их безответную молчаливую обиду и беззащитность.  Помню, как мы учились различать местные сорта винограда: белый Шаны и чёрный Шаны, хотя они не белые и не чёрные, а жёлтые и тёмно-бордовые, Сейидамир, Дербенди (наверно, из Дербенда привезённая сорт) и Кишмиш.  Нигде сейчас не найдёшь настоящий Шаны, белый он был янтарь, и хорошо пропечённый абшеронским солнцем был до того сладкий, что прожигало до гортани, а пить сверху воду было нельзя, потому что пронесло бы.  Как я сам однажды сделал вино из Чёрного Шаны и В. жадно пил молодое вино, ясно осознавая его первородный вкус без добавок и концентратов, чтобы хранить его в бутылке.  Первым зрел Сейидамир, я помню этот сорт, кругленькие ягоды с точкой посередине, собранные в плотнейшую гроздь, подобраться между которыми было невозможно и он зрел первым.  Мы съедали его недозрелым килограммами и пах он по другому, чем этот виноград обильно посыпанный серой и продаваемый нынче.  Я видел этот или очень схожий сорт на картине у наших соседей: Девушка собирающая виноград.  Как девушка в средневековой одежде, с открытыми круглыми и красивыми плечами подняв взгляд к лозе снимает точно такую же гроздь.  А Дербенди... он был такой же, как и Дамские пальчики с той лишь разницей, что кожица у него была очень тонкая и поэтому он портился сразу же после первого дождя.  И ещё был один сорт, на переферии, который я сейчас уже не помню.  А Кишмиш находился под государственной охраной :)))) Кажется, я спутал, первым как раз-таки созревал он, но его было всего несколько кустов и отец наказывал нам не трогать его, пока он не дозреет.  Он отличался от всех прочих сортов тем, что у него не было семечек.

Каждый год, наш немой родственник, садовник окапывал весь этот огромный участок, подрезая виноград и высаживая продольные защитные полосы из отрезанных виноградных лоз, чтобы защитить виноград от дроби песка во время сильных ветров.

В углу были гранатовые деревья, которые давали отвратительный гранат.  Мы его не ели, но из его ветвей выходили отличные прутья для взбивания шерсти и... иногда мы по недосмотру старших выдёргивали из них шпаги и мечи для наших детских игр.  Да и ещё:)))) удар ими был очень болезненный.  Была Большая Горка и Малая Горка.  На большой, оставшись в свободном уединении за стеной возможно самой крупной в дачном комплексе инжировой рощицы, мы разделялись на команды и бросались затвердевшим песком.  Он был не настолько твёрдый, чтобы вызвать кровотечение или перелом, или даже синяк, но причинял достаточно болезненные удары.  Команды делились на Нагорные и Долинные, девочки резали и подносили "снаряды", а  пацаны бросались.  Помню первый, самый болезненный опыт, когда по окончании игры мы заметили, что корни волос у нас в песке, который надо было отмывать в отсутствии тёплой воды на даче.  Особенно худо было сестре, у которой были длинные волосы.  Впредь и достаточно долго с наступление дачного сезона нас с братом обривали налысо, при этом под лезвие.

Помню, как отец стрелял.  У него близорукость, но при этом он отличался необъяснимой меткостью.  Как-то ранним летом, в период брачного периода под фундаментом дома поселилась пара змей.  Одна из них вытащила только голову и покоилась на камне, наблюдая за окружающей средой и возможно охраняла гнездо.  Отец выстрелом из двустволки снёс ей голову, причём тело успело спрятаться, а голову обнаружила мать с противоположной стороны от выстрела.  Но оставалась вторая, которая выползла и спряталась в куче сорняков.  Мы подожгли кучу и взяв в руки лопаты встали в круг.  Надо же, что она вышла из дыма и поползла именно в мою сторону.  Ползла она со скоростью "дикого кабана", а я не имел тогда опыта в умервщлении змей метким ударом (альтернативно метким броском) лопаты по кумполу.  Это уже много позже, когда я стал старше и мне исполнилось 14 лет и я убил свою первую змею, я понял, что лопата предназначена в качестве хирургического инструмента для декапитации, или операции отделения головы от тела (или туловища).  А тогда я увидев поганую морду гада, просто бросился наутёк, под неодобрительное улюлюканье толпы, состоящей из моего отца и брата. :))))

Страсти, одним словом.

ПН