Говорят один из моих предков, прямо во время судебного разбирательства бросил в прокурора чернильницу за то, что тот позволил себе неуважительное выражение к нему.  Не знаю, чем мотивировался предок - то ли убеждённостью, что прокурора он после суда всё равно не увидит, то ли не боялся ясеневого приклада надсмотрщика, деликатно опущенного ему на почки в камере.  Но всё равно, художественная часть рисуется следующим образом.  Начало 30-х, в судах нет вентиляторов и кондиционеров, в зале пахнет керосином с опилками, которыми протирали пол.  Лёгкая, текстильная и прочие промышленности не развиты, и поэтому пиком моды являются хромовые сапоги, френчи и галифе.  Проблема с водой в Баку существовала уже тогда.  Азербайджанец, да и русский, поступивший на службу в НКВД - это ещё вчерашний сельский парень, купавшийся в лучшем случае раз в неделю.  Деодоров не было, подмышки как сейчас роллерами как поля навозом не удобрялись.  Одноразовых лезвий не было, брились бритвами, в лучшем случае трофейными с Первой Мировой, отчего лицо у юнош быстро грубело, порезы были сродни тех насильственным разрезам, которыми гунны намеренно украшали свои и без того не обезображенные привлекательностью лица.  Грязь под ногтями из-за машинного масла, которым примерный боец ухаживал за своей винтовкой.  В зале суда только мужские родственники и возможно женщины слишком уж престарелого возраста.  Стёкла испепещрены пятнами от масляной краски, сссровского производства.  Деревянные окна с железными решётками.  Луч солнца, косо падающий на пол, который во всей этой ситуации привлекает излишнее внимание заключённого, даже больше, чем то, что сейчас решают судьбу его и судьбу его семьи.  Прокурор в белой форменной одежде, часто оттирающий платком свой лысый лоб.  Папки, из которых выходят различные справки и документы, некоторые пожелтевшие из некачественной бумаги, иные не по размеру, а прочие и продырявленные отечественным дыроколом без разметки.  Я даже дырокол этот вижу, зелёный, с местами отлупившейся краской.  В коридоре шум уборщицы.

Вот, в этой обстановке, накануне долгого отсутствия на Родине, с перспективой вылететь в Сибирь, мой предок засветил чернильницу прокурору в лоб.  Потом я думал, что достаточно долго эта особенность оставалась и во мне, когда каждое слово муссировалось, переваривалось, окрашивалось и даже индуцировалось не несколько плоскостей, чтобы понять обидеться и вспылить, или запомнить и при первом же случае вставить ему шпильку.  По мере того, как набиралась информация, я начал анализировать чем же живут люди?  Что подталкивает их что-то говорить, а других на это реагировать.  И понял, что личностное отношение, о котором я задумывался и был убеждён, что оно ведёт других тоже, это всего лишь мои домыслы.  Людям абсолютно всё равно, кто из себя что представляет, они живут собственным эго, и люди, окружающие их, всего лишь муляжи, на которых они могут отрабатывать своё острословие, недоданную сдачу молочником, слишком большой кусок кости, подсунутый утром мясником или просроченную премию.  У них свои проблемы и эти маленькие победы, по их представлению победы, добытые выброшенным жалом или даже просто высказанные вслух мысли, не стоят того, чтобы на них обращать внимание.  Поняв мотивы, низменные мотивы человеческой несдержанности, я начал удаляться от всего этого, и вдруг, коснувшись моего плеча импульс с моей прошлой жизни уже сейчас вызывает у меня всего лишь лёгкую смесь недоумения и интереса к поведенческому стереотипу другого человека, который не меняется с течением времени.

Но я знаю, что в каждом из людей, лежит бесформенной глыбой искусственного хрусталя эта самая чернильница, за которую мы хватаемся при первой же тревоге.

ПН