Ален Мурхед, «Борьба за Дарданеллы»

Начиная примерно с двадцати пяти лет, кон он окончил колледж военного штаба в Константинополе, карьера Энвера была особенно бурной. Его специальностью стали свержение правительств физическими методами, внезапные вооружённые налёты на государственные учреждения. В последних войнах он приобрёл репутацию замечательного командира командос. В 1908 году он вёл одну из мелких группировок революционеров, которые шли маршем на Константинополь и заставили Абдул Гамида восстановить конституцию, а год спустя, когда Абдул не сдержал своих обещаний, Энвер опять оказался в столице, штурмуя баррикады в своей изорванной форме, с четырёхдневной бородой и пулевым ранением в щёку.  На этот раз Энвер и его товарищи свергли Абдула навсегда.
В последующие годы, когда половина стран Восточной Европы принялась за разрушение остова Османской империи, не было ни одного фронта, даже самого отдалённого, где бы неожиданно не появлялся Энвер, чтобы возглавить контратаку.  Со своего поста военного атташе в Берлине он бросился в Ливийскую пустыню, чтобы сражаться с итальянцами в окрестносятх Бенгази.  Потом в 1912 году он вернулся на континент, чтобы снова не допустить болгар к Константинополю. Ничто его не смущало, никакие поражения не подтачивали его бесконечную энергию.  В конце Первой Балканской войны в 1913 году, когда всё было потеряно и, казалось сам Константинополь вот-вот падёт, Эневер оказался человеком, не принявшим перемирие.  Он повёл на столицу банду из двухсот своих сторонников, набросился на миротворческий кабинет министров в разгар его работы, застрелил военного мнистра, а потом, сформировав новое правительство, которое ему было более по душе, вернулся на фронт.  В конце концов, он, овеянный славой, появился в конце Второй Балканской войны, ведя потрёпанные турецкие батальоны в Адрианополь.

Пока остальные были старше, Черчилль был молод, он задавал темп, и эти самые блеск и энергия его ума могли и не воодушевлять его коллег на выражение тех неоформившихся идей, тех туманных непоследовательных вопросов, в которых иногда может содержаться начало понимания реальной истины – истины, которая не всегда раскрывается через логику.

... великие христианские державы добились для себя в Турции исключительных прав.  Они контролировали её зарубежную торговлю, руководили её вооружёнными службами и полицией, предоставляли кредиты банкроту-правительству в зависимости от своей оценки поведения этого правительства, а их граждане, жившие в Турции были выше закона: по системе капитуляции западноевропейцев за правонарушения мог судить только суд их страны.  Само собой подразумевалось, что турок не только неспособен управлять собственными делами, но он ещё к тому же и не цивилизован.  Турок олицетворял Калибана – опасное, но уже послушное чудовище, а европейский державы – Просперо, управляющее им ради его же блага.

Сколько лет они (армяне) надеялись основать независимое армянское государство в Турции, и не важно, какими бы они ни были тихими в данный момент, было ясно, что они связали своё будущее с победой союзников... всё-таки у были у турок основания считать армян пятой колонной внутри страны, и к тому же они не меньше, чем греки, тайно злорадствовали при каждой неудаче турок в Балканской войне.

Высокую репутацию им придавали ..., способность перехитрить ... менее практичных турок и они не всегда скрывали то, что себя рассматривают более высокой расой, более образованной, чем мусульмане...

До марта в Турции было около двух миллионов армян... лишь три четверти миллиона погибли или умирали...

Как рассказывал американский посланник в Константинополе Льюис Эйнштейн, во время этого инцидента турки вели себя вполне достойно. Когда подлодку оставили в первый раз и матросы барахтались в воде, турецкий солдаты прыгали с берега в воду и спасали британцев. Погибших вначале похоронили на берегу, а затем перенесли на английское кладбище в Чанаке, где над ними состоялась церковная служба.  «Турки в этом отношении удивительны, - писал Эйнштейн. – То они убивают всех подряд без разбору, то удивляю вех своей добротой.  Когда первых английских пленных моряков вели в госпиталь в Чанаке и те дрожали от холода, турецкие раненые называли их гостями и настаивали на том, чтобы пленным было выдано всё новое и те немногие лакомства, которыми располагали сами».

«Раз в поколение, - писал в дневнике Гамильтон, - сквозь народы проскакивает страсть к войне.  Инстинкт подсказывает им, что нет иных путей для прогресса и для того, чтобы избавиться от обычаев, которые уже им не подходят.  Целые поколения государственных деятелей мямлят о реформах на десятилетия, а эти реформы осуществляются во весь размах в течение недели со дня объявления войны.  Другого пути нет.  Народы могут расти лишь через глубокие страдания, в точности как змея, которая раз в год с мучением должна избавиться от когда-то прекрасной кожи, ныне ставшей тесной шкурой».

Поведение турок стало другой стороной загадки.  Действительно, они защищали свою землю от нового христианского второжения с Запада.  У них была своя вера, а их муллы были вместе с ними в траншеях, вдохновляя их на борьбу во имя Аллаха и Магомета.  Многие недели они готовились к этому дняю, отдыхали и готовились.  Но когда всё это уже произнесено, всё равно трудно понять их esperit de corps.  Дело в том, что в большинстве своём это были неграмотные призывники из села, и они сражались просто потому, то им было приказано сражаться.  Многим из них не платили жалованья месяцами, их плохо кормили, и за ними плохо присматривали во всех отношениях, а дисциплина была суровой.
Можно было бы подумать, чо всего этого было бы достаточно, чтобы сломить их дух, когда на них с моря обрушились ужасаающие заплы корабльных орудий.  И всё равно, за одним-двумя исключениями, турки в тот день сражались с фантастической храбростью, и, хотя везде у противника было преимущество в артиллерии и численности войск, стойкость их не покидала. Их нельзя никак назвать недисциплинированными в бою, они были хладнокровными и очень искусными.

(про АНЗАК) У них не было ближайших предков, на кого можно было бы равняться, - тут просто был вопрос доказательства самим себе своей ценности, зарождения традиции здесь и с этого момента.

Должен был существовать какой-нибудь вид выражения, который бы помог освободить от иррациональности невыносимые условия их бытия, и что-то, чтобы снять напряжение от шока всего окружающего мира, а посколько слёзы не допускались, этот бессердечный, жестокий смех и стал выходом для чувств.

Есть поэты и писатели, которые в войне не видят ничего, кроме запаха трупов, грязи, дикости и ужаса.  Героизм рядового состава их не привлекает.  Они отказывают войне в том, что она – единственное существующее в мире проявление преданности в большом масштабе.