Те, кого он сначала принял за любовную парочку, куда больше походили на мать с сыном, и все же было ясно: это не мать с сыном, а именно парочка в том самом смысле, какой мы имеем в виду, когда двое – он и она, стоят, прижавшись друг к другу у парапета, или сидят, обнявшись на садовой скамейке. Наслаждаясь своим вынужденным безделием и любопытства ради ему захотелось понять, почему так взволнован этот мальчик, словно напуганный жеребенок. То сунет обе руки в карманы, то вынет одну, затем – вторую, то пригладит пальцами волосы.Узнать бы, что его напугало, ведь страх проступал в каждом его жесте, страх, придавленный чувством стыда, будто он готов от чего-то отпрянуть, бросится бежать, но не смеет, пытаясь сохранить жалкие остатки собственного достоинства.
Это было так очевидно, – кругом никого, кроме них. Сосредоточившись на перепуганном пареньке, он почти не замечал белокурую женщину. Словно вторгшись в чужую тайну, он порывался встать, уйти, но в ту миниуту она повернулась, он смог прочесть все, что было написано на ее лице. Прикованный взглядом, он сказал себе – сиди и смотри, тут что-то не то.

Впечатление от мальчика ему запомнилось куда больше, чем его внешний вид, однако, впечатление от женщины размылось, но перед его глазами женщина так и стоит – тоненькая, стройная (два пустых слова для ее словесного портрета), в меховом манто, почти черном, почти длинном и почти великолепном. Весь ветер воскресного утра растрепал золотистые волосы, которые прикрывали ее белое хмурящееся лицо (еще два неточных слова). И в этой путанице волос – черные глаза, перед которыми целый мир стоит навытяжку, один-одинешенек. Не глаза, а два коршуна, что камнем бросаются к добыче, не глаза, два прыжка в бездну, два высверка зеленой тины.
Мальчишка, наверно, забрел на этот край острова, увидел женщину и раскрыл рот от восторга. А женщина, она и пришла сюда с целью дождаться, но может, мальчик пришел к парапету раньше, и она, увидев его с балкона или из окна машины, поспешила к нему, чтобы с поводом, без повода – завязать разговор, зная заранее: он не тронется с места, несмотря на дикий страх и желание удрать, более того – начнет хорохориться, строить из себя любителя похождений, успевшего повидать всякое. Остальное куда проще: действие разворачивалось на его глазах, в каких-то пяти метрах, и любой на его месте мог просчитать все этапы этой игры, вернее, смешного в своем неравенстве поединка. Парнишка, пожалуй, придумает, что у него неотложная встреча или срочное дело, и, засмущавшись, побредет оттуда неверной походкой – а ему бы хотелось уверенно – и спиной будет чувствовать насмешливо раздевающий взгляд женщины, но вполне возможно другое: завороженный или по робости, он останется, не хватит сил, чтобы удрать, и женщина начнет ерошить его волосы, нежно гладить по лицу и говорить с ним без слов, а уж там возьмет под руку и уведет к себе, хотя, как знать, а ну как его смятение обернется желанием, и тогда мальчишка осмелеет, пойдет навстречу любовной авантюре и, притянув к себе эту женщину, станет целовать ее...

Внезапно ему захотелось узнать, какие мысли занимали мужчину в серой шляпе, который сидел за рулем в машине, застывшей на набережной у мостков. Этот мужчина то ли читал газету, то ли спал. Неудивительно, что он только его обнаружил: любой человек внутри неподвижной машины исчезает до незримости, просто теряется в жалкой клетке. Но машина, тем не менее, стояла здесь с самого начала, как бы нарушая композицию этой сценки, а может, наоборот, придавая ей завершенность. Машина – это все равно, что сказать фонарный столб или скамья, то ли дело ветер, солнечный свет, в них всегда есть что-то новое для наших глаз. Да и эти двое, мальчик с дамой, они поставлены здесь затем, чтобы остров сразу стал другим, чтобы он увидел его совсем иначе. В конце концов, можно предположить, что углубившийся в газету человек тоже следит за ними и с тем же ожиданием чего-то дурного. Но вот женщина чуть повернулась и встала так, что мальчишка оказался между ней и парапетом. Теперь я видел их в профиль. Мальчик был выше ростом, ненамного – но выше, а меж тем она казалась больше и словно нависла над ним (в ее смехе – нежный как перышки – был свист хлыста), подавляя его своим присутствием, улыбкой, взмахом руки.
Ему рисовались варианты финала, он мысленно видел их приход к этой женщине, вообразил его растерянность и то, как он, отчаянно скрывая это под напускной развязнностью, пошел за ней – нам, мол, не в новинку. С закрытыми глазами,поцелуи сквозь усмешку, женщина ласково отталкивает руки, которые спешат раздеть ее, как положено в любовных романах, и сама раздевает его, притихшего и послушного, на постели под сиреневым покрывалом, – ну, поистине мать и дитя под желтоватым светом лампы. А дальше – дальше, все как всегда, но может, посвятительный обряд так и не состоится, может им это не удастся, слишком долгий пролог, и яростные ласки и суета торопливых неловких рук, кто знает, чем это завершится, наверно одиноким и ущербным наслаждением, а может, надменным отпором после искусного умения обессилить мальчишку, опозорить его жалкую невинность. Все вероятно, все вполне вероятно. Разве такая женщина станет искать любовника в этом юнце? Нет, она, завладевая им, преследовала невесть какие цели, если уж гнать мысль о какой-то жестокой игре, где не желают удовлетворить желание, где распаляют себя для кого-то другого, а вовсе не для этого мальчишки.
Мальчик, пригнувшись, закрыл голову руками, как это делает обессиленный боксер, в ожидании последнего удара противника. Он поднял воротник куртки и еще больше стал похож на пленника, на идеальную жертву, которая сама потворствует катастрофе. Женщина что-то зашептала мальчику на ухо, ее пальцы разжались и стали медленно, обжигающе ласково поглаживать его щеку. Он слушал ее скорее настороженно, чем испуганно, пару раз заглянул через ее плечо, а она все говорила и говорила, что-то объясняя ему и заставляя смотреть туда, где была машина и тот человек в серой шляпе, намеренно отодвинутый им. Этот человек жил, отражался в глазах мальчишки и в словах женщины, в ее жестах, в том, что она оказалась здесь лишь в роли посредника. А потом, он увидел, как мужчина подошел к ним, как глянул на них – руки в карманах, на лице то ли злость, то ли нетерпение – жестокий хозяин, что вот-вот свистнет разыгравшейся собаке, и ему сразу стало понятно, что могло произойти между ними, что должно было произойти, что непременно произошло бы, если бы ему не пришла в голову идея наблюдать за ними. Его приход стал невольной помехой тому, что тогда затевалось, но теперь это все равно произойдет, теперь это уже происходит. И картинка была куда страшнее, чем все, что рисовалось его воображению: эта женщина, она пришла не по своей воле, она ласкала, распаляла, уговаривала не для собственной услады, не для того, чтобы увести этого взъерошенного ангелочка к себе и забавляться его робостью и нетерпением. Настоящий хозяин, плотоядно ухмыляясь, ждал своего часа, в уверенности, что все идет как надо. Не раз и не два бывало так, что вперед посылали женщину, которая цветистой нежностью способна оплести, связать руки очередным пленникам. Ну а дальше – все как на ладони: машина, дом, не тот, так этот, вино, эротические картинки, запоздалые слезы и ужас пробуждения.