Бибиш
Танцовщица из Хивы, или История простодушной

Моей американской подруге

Линде Харрис

посвящается эта книга

Перед вами история женщины, родившейся в середине шестидесятых годов XX века в маленьком среднеазиатском кишлаке, на задворках тогда еще великой империи.

Некоторое время назад эта женщина по имени Бибиш пришла в издательство и принесла конторскую тетрадь, исписанную аккуратным школьным почерком. Каждый, кто читал рукопись, сразу понимал — этот текст, при всей его необычности, должен быть напечатан как можно скорее.

Рукопись превратилась в книгу, которую вы, дорогой читатель, держите сейчас в руках. «Историю простодушной», начав читать, уже невозможно отложить в сторону.

Эта книга (жанр которой определить сложно) ценнее иных классических мемуаров и действует много сильней интеллектуальных и изобретательных триллеров.

Эта книга, отважно написанная от первого лица, на самом деле абсолютно про всех нас и для всех нас.

Эту книгу, мы уверены, прочитают самые разные люди, независимо от возраста, образования и вероисповедания. И, прочитав, посмотрят на себя и своих сограждан уже другими глазами.

Расскажу вам о себе, чтобы немножко душу облегчить. Думаю, что вы обязательно прочтете мою проклятую историю. Надеюсь на это.

Я сама с Востока, да. Родилась в Узбекистане, недалеко от Хивы, в одном очень религиозном местечке со своими беспощадными, суровыми законами, обычаями, дурными и чудными взглядами на жизнь.

Есть легенда, откуда произошло название Хива. Один старый человек долго бродил по пустыне в поисках воды, очень хотел пить. И нашел наконец колодец. Напившись воды, он воскликнул: «Хей вах!» От удовольствия. Потом вокруг колодца вырос город, который называли Хивак, а потом стали говорить просто Хива. А раньше, почти две тысячи лет назад, здесь было древнее государство Хорезм.

Когда-то, до Октябрьской революции, у нас было ханство, а в России были цари и императоры. Вы, конечно, об этом знаете. Так вот, у хивинского хана было много рабов из разных стран. Они все тяжело трудились у него. Одним из таких рабов был отец моей мамы, которого привезли еще ребенком из Ирана.

Что хотелось бы добавить про Хиву: у нашего вождя бывшего, Ленина, был один-единственный орден, который ему дали мои земляки, хивинцы. Больше у Ленина никаких орденов и медалей не было.

Да, родилась я в маленьком кишлаке, из которого даже минареты Хивы можно было увидеть. Но ужас в том, что люди там, как я уже сказала, страшно религиозные были, сурово соблюдали законы, кругом наговор и сплетня!

У маминого отца была кличка Курбан-кул, что в переводе означает «раб Курбан». Он служил хану до самой революции. Ухаживал за верблюдами, кормил их. Пастухом был. Когда в 1917 году Октябрьская революция случилась, Красная армия освободила рабов. Но дед не смог уехать к себе на родину, в Иран, а остался в кишлаке и женился на узбечке, на моей бабушке. У них родилась девочка — моя мама и ее семь братьев и сестер. Мама выросла и, когда ей исполнилось восемнадцать лет, вышла замуж за моего папу. Но об этом позже будет рассказ.

Вам, наверно, интересно узнать, почему меня так зовут — Бибиш. Полное мое имя Хаджарбиби. Хаджар от слова «хадж» — паломничество. Каждый благочестивый мусульманин, если он в состоянии, должен хотя бы раз совершить в Мекку или Медину паломничество.

Дедушку моего отца звали Исхак Охун, он учился в медресе, был в кишлаке имамом. А отец Охуна был секретарем у хивинского хана.

Охун пешком ходил в Мекку, чтобы совершить хадж. А когда вернулся, самым праведным человеком считался в кишлаке. И сказал он моему отцу, который тогда был совсем маленьким мальчиком:

— Внук мой, когда ты женишься и родится у тебя девочка, назови ее в честь моего паломничества, и пусть она будет такая же святая, как хадж.

Вот так и родилась — Хаджар! А Биби — госпожа, женщина. Так что полностью получилось Хаджарбиби. Но чаще меня в детстве Хаджар звали. А когда меня в первый раз моя будущая свекровь увидела, то сказала: «Какое длинное имя — Хаджарбиби, пока скажешь — сто лет пройдет. Давай, ты будешь просто Бибиш!» Так осталась я Бибиш для всех.

Моя мама родила девять детей. В 1978 году в течение одного года двое моих братьев и сестра умерли от разных болезней. И мы в семье шестеро остались. А тем, которые умерли, — одному было двенадцать лет, девочке два года, и младшему братишке всего лишь семь дней. Мне так жалко их.

Жили мы очень бедно. Отец был учителем в местной сельской школе. Мама нигде не работала. Только в сезон собирала хлопок в колхозе.

Мама была очень красивая, косы были длинные, до пяток, густые и черные. Я помню ее лицо, гладкое, с блестящей кожей. Все соседи и знакомые спрашивали у нее, в чем секрет. Еще помню, отец нас в город забирал на велосипеде (у отца только и был что велосипед, из частей разных велосипедов собранный). Отец нам всегда на базаре покупал яблоки подгнившие и дыни. Сейчас я его понимаю, почему он так делал, — денег вечно не хватало, чтобы нас прокормить.

Мы жили в таком местечке, где ветку в землю воткнешь, она и расцветает, и плоды дает. Но вот в чем дело — мой отец, кроме школы, где учил детей русскому и арабскому языкам, занят был только книгами. Кроме книг, его ничего не интересовало. И до сих пор так. Сейчас он не только в очках, но еще и с лупой читает. Все свободное время он читает. Поэтому в нашем саду, кроме камышей и травы, ничего не росло и не растет.

Сейчас я переехала в Россию. Здесь себя чувствую свободной и вольной, хотя и в России свои трудности. Ну, что делать… Можно терпеть и можно жить. У меня уже есть много хороших друзей и знакомых. Все они ко мне по-доброму относятся. Морально поддерживаем друг друга. Врагов нет: я ни с кем не ругаюсь — не умею ругаться. А зачем ругаться? Себе и другим портить настроение. Жизнь и без ссор короткая.

Так что живу хорошо, хотя без своего жилья. Ну, ничего страшного. Постепенно все образуется. Надеюсь на это!

Сейчас буду рассказывать о самом тяжелом, что в моей жизни случилось. (Хотя оказалось, что еще страшнее вещь в моей жизни потом произошла!)

Уже почти тридцать лет минуло с того дня, и все годы я это воспоминание при себе держала. Никогда ни с кем не поделилась, боялась кому-нибудь рассказать об этом.

Вот моя проклятая история, история, которую никому, даже своему врагу, не пожелаю. Пусть все будут счастливыми!

Как-то летом (мне было тогда восемь лет) я спросила у мамы, можно ли мне пойти к бабушке (маминой маме) и побыть у нее несколько дней. Мама разрешила. И я пошла. Бабушка жила от нас километра за три. Мы всегда ходили к ней пешком: или я одна, или с братом, иногда ходили вместе с родителями.

Вот вышла я на дорогу. И иду. Лето, жарко. Если вы в наших краях бывали, то знаете, что такое наша жара. Иногда температура поднимается до 40–45 градусов.

У меня, как у мамы, густые и длинные косы до пят росли. Сама была пухленькая.

В кишлаке все завидовали, что у меня длинные косы! Мама всегда ухаживала за моими волосами: мыла кефирной сывороткой, расчесывала.

И вот иду. На дороге люди редко встречались. Пройдет один-другой с ишаком, и все. Оглянулась я назад, вижу — издалека едет огромная машина, наверное «газик». Машина остановилась. Выскочил мужчина и — хоп! — меня схватил и сразу в кабину бросил. А там, в кабине, еще двое мужчин сидели. Я начала плакать. Тогда один из них закричал:

— Заткнись, а то сейчас получишь!

Я испугалась и рыдала тихо, без звука. Сердце у меня так сильно билось! Машина ехала с большой скоростью. Один из мужчин обнимал меня все время, к себе прижимал и говорил:

— Надо же, она еще молоком пахнет. Нам повезло — свежая, дар небес!

Долго ехали и заехали далеко в пустыню. Кругом я видела только пустыню. Уже была вторая половина дня. Шофер остановил машину очень далеко от трассы. И там, где машина остановилась, рос редкий колючий кустарник.

Они оставили меня возле машины и отошли в сторону. Долго спорили друг с другом о чем-то. Кричали, ругались. Я ничего не понимала из того, что они говорили. Потом они сидели и что-то курили. Потом начали смеяться, как сумасшедшие.

Я от испуга не знала, что делать. И решила бежать куда глаза глядят. Сама не знала, куда я бегу, ничего не соображала. Они бросились за мной, поймали и начали избивать. Один начал душить меня моими косами и кричать:

— Куда ты бежишь! Трясешься! От холода, что ли? Иди ко мне! Можешь кричать, здесь тебя никто не услышит!

Они избили меня, а потом один держал своей рукой мои руки, а волосы мои обмотал на свободную руку и тянул к себе, чтобы я не могла вырваться. Другой начал срывать с меня платье и штаны наши национальные, балаклы-иштан которые называются. Я стала громко плакать — очень больно было, когда он за мои волосы, обмотанные на руку, к себе тянул. Ужасно было больно!

Один говорит:

— Смотрите, у нее даже сисек нету!

Другой:

— Ну давай, не тяни, время уходит.

— А если не выдержит?

— Тогда дай я сам. Не бойся, если не выдержит — в пустыне места много, подожжем и закопаем. Давай, если не хочешь, отойди в сторону!

Тогда один из них со всей силы навалился на меня, и я потеряла сознание. Что со мной сделали — это только одному Богу известно. Так издевались надо мной, что слов нет описать все это. Беспощадно изнасиловали меня.

Оттого что я не двигалась к не реагировала, они, наверное, думали, что я уже мертвая. Испугались, видно, и закопали меня в песок. Потом уехали.

Не знаю, почему не сожгли меня, как собирались. Может, у них спички кончились. Может, растерялись и решили, что закопают — и достаточно. Трудно сказать, о чем они думали после моей «смерти». Они поспешили и не слишком глубоко закопали меня в песок. Слава Богу! А сколько времени прошло, пока лежала, похороненная в песке, не помню.

Песок был очень горячий. Наверно, поэтому пришла в себя. Двинуться сначала не могла. Глаза чесались от песка, и во рту был сплошной песок. Еле-еле выползла. Очень пить хотелось. Больше ничего. Во всем теле была адская боль от издевательств и побоев.

Мои изорванные штанишки так там в песке и остались. Потом я шла под палящим солнцем. Мухи и слепни искусали меня всю. А ночью было очень страшно. Все змеи и ящерицы ночью выползают. Ничего нет в пустынях ночью страшнее ядовитых змей и ящериц! Мне без них хватало своих болячек: все тело в нарывах было от укусов насекомых.

То в себя прихожу, то теряю сознание. Почти глаз не открывала от страха. Только без конца плакала и звала на помощь, но никто не услышал меня.

Весь день, пока мучила жара, воды хотелось. Но где ее взять, воду! А к ночи устала, легла, на небо смотрела, звездочки считала и уснула. И во сне думала только о воде. Правда, и есть тоже очень хотелось.

Наутро встать попыталась, но ничего у меня не получилось, потому что сил не было. Встану и упаду, равновесия не могла держать. Так и осталась лежать. А куда мне двигаться? Тени нигде не видно. Укрыться негде. Пустыня кругом голая…

Днем стадо прошло рядом с тем местом, где я лежала. Вдруг я чувствую, кто-то своими пальцами глаза мне открывает. Смотрю, старик пастух надо мной стоит и проверяет — жива я или нет. Он меня пытался поднять, а я без конца падала. Я очень стыдилась того, что была без штанишек, на ноги платье натягивала и горько плакала. Наконец, он меня поднял, потом отдал мне свою палку, одной рукой меня поддерживал и так потащил меня. И шли мы долго, потому что я без конца падала. Сил не было идти.

Он меня отвел в свой шалаш, дал мне из кувшина водички, а то я уже думала — вот-вот умру без воды. Пусть и теплая, но все же вода была.

Потом он с моей головы этой водой смыл песок. Страшно было на меня смотреть. У меня на руках и на ногах болячки от укусов насекомых нагноились и сильно болели. Ночью я без конца вставала и пила теплую воду. Потом забывалась сном и бредила. Температура была высокая, наверно, потому что все мое тело сводило судорогами. И я все плакала, ничего не говорила, только слезы текли.

Сколько дней я у пастуха была, не знала и до сих пор не знаю. Все-таки почти тридцать лет прошло. Да и как в пустыне время определить? Есть, помню, очень хотелось. А что может быть из еды у старого пастуха посреди пустыни? Только лепешки и помню из еды. Но после стольких потрясений и голода даже лепешка жесткая казалась мне вкусной.

Каждый день я болячки свои давила, чтобы оттуда гной вышел. До сих пор у меня на руках большие шрамы. Напоминают мне об этой истории.

Осталась я со стариком пастухом в его пастушеском шалаше. Помню, у него еще старый радиоприемник был и оттуда какая-то музыка иногда раздавалась. Это казалось невозможным. Я думала, уже ничего на свете нет, кроме пустыни этой, пастуха и меня!

От одной беды еще не оправилась, вот уже и вторая пришла. Скоро этот пастух начал ко мне приставать.

— Не бойся, — говорит, — тебя не буду трогать, только ты сама руками пощупай.

Вы сами понимаете, о чем он просил. — Я начала плакать, а он закричал:

— Мужиков терпела, теперь какая тебе разница, ты уже не девственница! Если бы я случайно не проходил со стадом мимо тебя, уже сдохла бы и давно тебя звери сожрали бы! Я от тебя многого не прошу, только пощупай, и все, я доволен. И хватит плакать, надоела. Надо не надо, плачет! Все, что было, то прошло. Спасибо скажи, что я спас тебя!

Но постепенно я набиралась сил. Когда об этом сейчас вспоминаю, не верю, что смогла выжить. Наверно, со мной свершилось чудо, ведь могла бы и умереть. А иногда на меня словно что-то накатывает, хожу подавленная и все себя проклинаю, мучаюсь, думаю — почему я жива осталась, умерла бы посреди пустыни, не было бы больше никаких проблем!

А порой радуюсь, что жива осталась. Эти счастливые моменты у меня в жизни очень редко бывают.

Но продолжу свою историю.

Однажды пастух ушел со своим стадом далеко, а я уже давно решила убежать — и вот убежала. Отправилась искать дорогу на трассу. С трудом нашла эту дорогу среди пустыни. Если бы вы знали, как я страдала, что у меня штанишек нету! Без штанов этих, представляете, как было мне плохо. А платье-то очень грязное и рваное. Пришлось мне идти как есть.

Наконец нашла трассу, но боялась и стыдилась выйти на нее. Поэтому днем лежала возле колючего кустарника, а когда наступил вечер, пошла вдоль трассы по песку. Босиком иду, а песок жаркий, прямо кипит под ногами. Пройду немного, потом немного отдохну. Так и шла. Хорошо еще, с собой взяла воду в бутылке. По глоточку пила эту теплую воду, очень экономила. И все же она быстро кончилась.

На своем пути кого только не видела — и змей, и ящериц. Из-за них спать совсем не могла. А ночью такая тишина стояла и звезды были такими ясными и красивыми! Только очень легкий ветерок дул. Правда, опять хотелось и пить, и есть. И ноги мои очень пострадали от колючек и от жары — пятки все в трещинах были.

Наконец-то ночью (змеи меня не тронули!) добралась я до какого-то кишлака. Увидела колодец возле крайнего дома и бросилась к нему. Опустила ведро, а оно переполнилось, и я не могу его поднять! Очень тяжелое для меня оказалось. Так я его в колодец и уронила. И не смогла попить водички. А пить так хотелось! Немножко походила кругом кишлака, нашла маленький арык с мутной, грязной водой. Вот и выпила воды из этого арыка. А что мне оставалось делать? Зато свою жажду утолила. Но в животе у меня после этого стало бурлить. Потому что ничего в нем, кроме грязной воды, не было.

До утра проспала возле чьего-то дома, рядом с садом. Утром рано встала и пошла по домам. Стучала в ворота и попрошайничала. Просила, чтобы мне дали какой-нибудь еды.

Некоторые сахар-рафинад по штучке давали, а некоторые лепешки. Другие даже не пропускали к себе, говорили:

— Иди отсюда, своих кормить нечем!

Многие фрукты давали. У нас же фруктов навалом. Вот так я наелась и сыта была целый день. Местные думали, наверно, что я таджикская цыганка, они ведь ходят целыми семьями и попрошайничают. Они везде есть, и в России, и в Узбекистане, и теперь всюду в СНГ. У них такая традиция — жить только попрошайничеством.

И вдруг я увидела ребят, которые играли возле своего дома. Увидела и начала плакать. Время уже позднее стало, но лето, и поэтому еще светло. Я на асфальте стою и плачу, а дети меня дразнят Бабой-Ягой, потому что я грязная очень была. Потом ко мне подошли люди и начали спрашивать, откуда я, кто мои родители, где я живу. А я им сказала, что заблудилась.

Помню, кто-то даже пожалел меня:

— Если отмыть, одеть, нормальная девчонка будет.

Решили отвезти меня домой. Нашли одного с мотоциклом и попросили, чтобы он отвез меня. Конечно, сначала допрашивали. Но я не знала, как называется колхоз, в который мой кишлак входил. Я только знала, что у нас рядом есть озера, и всё, больше ничего. Тогда спросили, какая кличка у отца? Я сказала — «учитель».

И наконец-то он повез меня домой. Всю дорогу я спала в мотоцикле, в коляске, потому что устала как собака.

Родители еще не успели выйти из дому на улицу, а человек, который привез меня, уже уехал. Родители удивились моему странному виду. Ногти у меня выросли, как у Кащея Бессмертного, а сама похожа была на Бабу-Ягу, страшная и грязная. Волосы у меня стояли колом, потому что я их не расчесывала. И правда — откуда у пастуха расческа, если на его голове ни одной волосины не было и ходил он сутулый, еле-еле ноги передвигал, как полудохлый баран.

Родителей я обманула, сказала, что у бабушки за коровьим стадом смотрела и за собой ухаживать времени не было, ленилась. Да честно говоря, у нас дети в основном босиком бегают и довольно грязные. И это еще мягко сказано. У кого баня есть или душ, те купаются. А у кого нет, берут ведро с водой и выливают на себя. И все дела. У некоторых есть примитивный умывальник. Но для умывания можно использовать и кувшин. Средств много. А если на канале или на озерах купаешься, все равно не станешь чистенькой, потому что вода в них глинистая, вот так. И откуда здесь взяться чистоте? В общем, мой внешний вид не очень всех поразил. Родители так и не узнали и не догадались, что со мной произошло, а я молчала.

А потом пришлось мне с моими косами проститься, потому что еще там, в пустыне, в пастушеском шалаше голова моя начала чесаться. Теперь же вши выползали прямо наружу. Целыми днями и ночами чесала я свою голову, всю кожу содрала до крови. В конце концов папа меня постриг наголо. Жалко было расставаться с моей длинной косой. Но с другой стороны, хорошо, что ее у меня не стало, потому что я помнила, как в пустыне один жестокий гад обмотал мои волосы на руку себе и тянул и душил меня ими и как ужасно, и страшно, и больно мне было. Вот об этом вспоминала — и уже не хотелось носить косы. Слава Богу, что они меня не подожгли, что я жива осталась. А если бы подожгли, я бы уже мертвая была. Когда об этом думаю, меня как судорогой сводит, места себе не нахожу.

Вам, наверное, интересно узнать побольше о моей семье.

Начну с моего деда, необычного человека, а потом и об отце расскажу. У него тоже тяжело жизнь складывалась.

Эта часть моей истории так и называется:

Рассказ о моей семье

Папиного отца звали Сиддик-махсум, или «мулла Сиддик». К нему приезжали из разных кишлаков за помощью. Он молился за людей, писал им разные заговоры от сглаза, порчи, примирял мужей с женами, привороты делал и даже написал книгу по магии (из-за этой книги спустя десятки лет вся семья рассорилась). И еще он женщин лечил от бесплодия. Мужья сами приводили к нему своих жен и оставляли на несколько дней. У деда в дверном проеме висели женские наши национальные штаны. Когда женщина входила, он говорил ей: «Быстро сними штаны!» Если женщина возмущалась, он ее отправлял назад со словами: «Я же тебя просил с дверей штаны снять!» А другие оставались, и почти все потом беременели. Уж как он их лечил? Бесплодной оставаться большим горем было. И много потом похожих на деда детишек бегало в соседних кишлаках.

В то время религия запрещалась, церкви и мечети закрывали. Но люди все равно хотели верить и находили в своих селах тех, кто, несмотря ни на что, продолжал исповедовать и совершать обряды.

Однажды ночью моего деда забрали прямо из дому. Репрессировали. Он был сослан в Сибирь на десять лет. Моему отцу Низомиддину было тогда три годика. Моя бабушка Ниязджан осталась одна с пятью детьми. А время было страшное и голодное — тридцатые годы.

Женщине одной невозможно. Ниязджан перешла жить к Садулле, брату своего репрессированного мужа. У Садуллы было своих восемь детей. Теперь им стало еще тяжелее. Всю семью кормил один Садулла. Он был цирюльником и еще совершал обрезание мальчикам, для этого у него были специальные инструменты: отточенный и расщепленный на конце тростник и складной нож-бритва (мне о них муж рассказывал, ведь женщин на обрезание не допускают!).

Обрезание у нас делают мальчикам трех и пяти лет. Раньше обрезание делали дома. Мальчиков укладывали на пол, под ноги клали специально сшитые из атласа красивые подушки, держали за руки и отвлекали, показывая деньги, игрушки, подарки. А колени закрывали полотенцем, чтоб они не видели, что происходит. Кусочек кожи зажимали в прорези тростника, и — чик! — бритвой. Они ничего понять не успевали. Потом мальчиков поздравляли с тем, что они теперь настоящие мужчины, дарили деньги, подарки, и на другой день они уже бегали по двору.

Дядя Садулла не был бедным, но был очень жадным. Продукты запирал в кладовке, а ключ всегда цеплял булавкой к поясу своих штанов. Даже ночью не расставался с ключом. Свою семью он кормил хорошо, а бабушке Ниязджан давал для детей совсем мало еды. От голода двое детей умерли. Низом, как сокращенно звали моего папу, все время плакал.

И однажды Ниязджан своровала лепешки из черной муки, распорола матрас, спрятала там лепешки и потом ночью кормила детей.

Но Садулла это заметил, отнял лепешки и избил ее на глазах у всех.

При этом Садулла громко кричал:

— Ты думаешь, мне легко кормить моих и твоих детей! Я тебя принял ради брата моего Сиддика, а ты воруешь!

На Востоке женщина не имеет права перечить мужчине. Ниязджан стояла с спущенной головой, терпела и молча плакала.

Садулла хотел выдать ее замуж, поскольку ей было всего двадцать три года. Сначала Ниязджан думать об этом не могла, а потом поняла, что надо детей спасать, и согласилась. Хотела она сообщить мужу о своей беде, но как? Она ни читать, ни писать не умела.

Вскоре нашли ей жениха, посадили ее в тележку, запряженную ишаком, и повезли вместе с детьми в другую семью. Солнце пекло страшно, и Ниязджан задыхалась под паранджой. Кстати, женщины на Востоке часто заболевали оттого, что не видели солнечного света!

Садулла был рад, что освободился от обузы. За Ниязджан он получил калым — пятнадцать килограммов зерна. И все! По его понятиям, моя бабушка больше не стоила, всего пятнадцать килограммов зерна.

Новый муж хотел иметь своего ребенка, а бабушка долго не соглашалась. Боялась за судьбу остальных детей. Но выхода у нее не было: восточные мужчины, если женщина в течение года не рожает, берут другую жену.

А дети, которые были от предыдущего брака, не считаются.

Вскоре Ниязджан родила сына. Муж был очень рад. Это был его первый ребенок, и мальчик к тому же!

Теперь справляться с детьми Ниязджан стало очень трудно, и муж поехал к ее родителям, чтобы взять для помощи ее девятилетнюю сестру Ойдин.

А дальше вот что случилось.

Как-то Ниязджан, занятая хозяйством, попросила сестру пойти в соседнюю комнату и снять подвешенное на крюке под потолком мясо. Раньше так мясо хранили. На полу, под этим мясом, лежала подстилка и какой-то тюк. Ойдин встала на него, чтоб дотянуться до крюка. Почувствовав, что под ногами мягко, девочка подпрыгнула и тогда услышала слабый писк. Она испугалась и кинулась за старшей сестрой. На подстилке лежал завернутый в халат новорожденный! Когда Ниязджан распеленала его, ребенок был уже мертвый…

Муж выгнал Ниязджан вместе с детьми на улицу, и пришлось ей возвратиться к Садулле. Увидев измученных детей, тот нехотя принял их.

А через несколько лет вернулся из ссылки Сиддик. Узнав, что его жена была замужем за другим, он трижды отрекся от нее, сказав: «Ты не моя жена!» Но ради детей разрешил ей остаться у своего брата.

Постепенно дедушка снова стал уважаемым человеком. Помню, когда мне было лет шесть, праздновали в нашем кишлаке свадьбу. Собралось много народу. Я играла с другими детьми во дворе. Вдруг все замолчали. Я оглянулась и увидела своего деда в сопровождении четырех мужчин. Двое шли впереди, двое сзади. Люди при виде Сиддик-махсума встали, положили руку на сердце и опустили головы. Женщины, находившиеся на свадьбе, закрыли лица платками и ушли в комнаты, хотя паранджи уже давно отменили.

Но вернемся назад. В нашем кишлаке жила хитрая женщина без мужа со своей хромой четырнадцатилетней племянницей. Эта женщина предложила Сиддику, когда он вернулся из ссылки, жить в ее доме и так вскоре женила его на своей племяннице.

Дед опять стал богатым человеком. Он венчал, хоронил, читал на празднике Рамадана молитвы, за это ему давали баранов, фрукты. Вскоре один за другим родились от хромой жены дети.

Ниязджан с Низомом ходили помогать новой жене. Ниязджан растирала ее больные ноги. Друг к другу не ревновали. Ниязджан сочиняла четверостишия в честь своего бывшего мужа и пела их сама. Она учила моего отца любить своих сводных братьев. А Сиддик помогал продуктами ей и сыну, которые так и жили у Садуллы.

Папа мой вырос, окончил среднюю школу и с радостью ушел из дома Садуллы в армию. Служил в Саратове, потом в Новосибирске.

Однажды во время увольнения познакомился он с русской девушкой Аней. Они стали встречаться, полюбили друг друга. Как-то Аня не пришла на свидание. Стояла очень холодная зима. Низом ждал, ждал и наконец пошел к Ане домой. Он первый раз шел к ней в дом, очень волновался!

Поднялся на четвертый этаж, позвонил. Дверь открыла женщина и недружелюбно спросила:

— Тебе чего?

Низом растерялся и сказал первое, что пришло в голову:

— Можно водички попить?

— В частях воды нету, что ли? — сказала женщина, но все же вынесла огромную кружку ледяной воды. А он и так промерз до костей! Но пил медленно, надеялся, а вдруг Аня выйдет. Но она так и не появилась. После этой ледяной воды он заболел. Аня его навещала.

Вспоминая эту ледяную воду, они смеялись.

Когда Низом демобилизовался, он пошел к Ане на работу, на телефонную станцию, и уговаривал ее выйти за него замуж и уехать вместе. Но девушка отказалась: родители были против, не хотели, чтобы дочка замуж выходила за нерусского.

Настал день отъезда. Аня пришла к поезду, бросилась в объятья к Низому и сказала, что беременна. Низом чуть рассудок не потерял. Но что он мог сделать? Как остаться в Новосибирске, если дома одинокая мать в нищете живет, а замуж за него Аню родители не отдают?

Расставание было очень тяжелым. Они стояли на перроне и плакали, обнявшись. Потом уже папа узнал, что у Ани вскоре случился выкидыш.

Вернувшись из армии, папа закончил в Ургенче педагогический институт и стал учителем узбекского языка и литературы. И вот Ниязджан решила сына женить. Но очень трудно найти невесту, когда ты беден. Ниязджан отказывали еще и потому, что муж бросил ее и женился на другой.

Соседи и родственники осуждали Сиддика за то, что он не беспокоится о судьбе сына. И тогда Сиддик начал искать моему отцу невесту. Объезжая кишлак, он встретил на дороге Курбан-кула. Тот почтительно поклонился Сиддик-махсуму, и они разговорились. Так Сиддик узнал, что у Курбана есть дочь, и они договорились о сватовстве.

Вернувшись домой, Сиддик сообщил всем радостное известие.

Мой отец страшно заволновался: «Какая она? Как выглядит? Не уродина?» Ведь у нас до свадьбы жених и невеста не могут видеть друг друга.

Низом не смирился с этим обычаем и, разузнав, где живет его невеста, тайком отправился взглянуть на нее.

Недалеко от дома он залез на старое тутовое дерево и стал ждать. Просидел целый день, так ничего и не дождался. Наконец видит — идет девушка и гонит с выпаса коров. И направляется прямо к дому, где живет его невеста. Папа видел только спину этой девушки. Тогда он тихонько свистнул, надеясь, что она обернется. И она обернулась! Папа спрыгнул с дерева и оказался прямо перед симпатичной круглолицей девушкой с большими черными глазами. А брови у нее были — как крыло ласточки. Девушка испугалась и мигом убежала в дом.

Низом вернулся как ни в чем не бывало и, ложась спать, только и думал теперь что о своей невесте.

Наконец заслали сватов и назначили день свадьбы. Только на свадьбе Асила, моя мама, и узнала, что тот парень, свалившийся с дерева, был ее будущий муж.

После свадьбы молодые жили у дяди Садуллы, а потом Сиддик построил им дом, помогать строить пришли мужчины со всего кишлака.

Раньше дома строились без фундамента, поэтому были недолговечные. Зато в этих глиняных домах летом прохладно, а зимой — тепло. В новый дом мои родители переехали вместе с бабушкой Ниязджан.

Только через четыре года мама родила первенца — сына. А еще через два года родилась я.

Бабушка продолжала сочинять свои четверостишия и пела их, играя на домбре. Она у гостя спрашивала сначала, как его зовут, и сразу сочиняла в его честь стихи и пела их. Всегда на свадьбах, праздниках она в кругу женщин пела, танцевала и на домбре играла.

И опять ходила к дедушке Сиддику, чтобы помогать его хромой и больной жене, у которой родилось восемь детей.

У дедушки Сиддика возле дома был большой пруд, и там у него было специальное место для отдыха. Он лежал на боку, облокотившись на подушку, пил из пиалы зеленый чай и курил кальян. Когда он затягивался, было слышно, как бурлит вода в кальяне, и везде разносился запах душистого табака. А бабушка Ниязджан сидела в комнате с женой деда, лечила ее ноги разными травами. Потом дети от хромой жены выросли, все они были грамотными людьми, знали арабский язык.

Вторая жена дедушки Сиддика умерла от горя вскоре после смерти от аппендицита своей младшей дочери — когда «скорая помощь» приехала, было уже поздно, девочку не спасли.

* * *

Как я уже говорила, жили мы бедно. Работал только папа. Лишь в одной комнате был пол и настоящий диван. Мама эту комнату запирала. Она была для гостей. Потолки были из камыша. Когда крыша протекала, папа брал солому, смешивал ее с глиной и замазывал крышу. Колодец был на улице, и туалет тоже. А готовила мама на тандыре, специальной печке из обожженной глины, которую топила сухим кустарником, оставшимся после сбора хлопка. Но этого кустарника не хватало, и папа каждый свой отпуск уезжал в пески на несколько дней, чтобы заготовить дрова на зиму. Нанимал тракториста с тележкой и привозил сухой саксаул из пустыни.

Все мы спали в одной комнате. На пол мама стелила кошму из бараньей шерсти, на кошму матрасы. И так мы ложились спать. В этой кошме водилось много блох. Ночью мы чесались и плакали. Мама включала свет и гоняла блох. Потом кошму заменили на палас.

Мама отдала нас в колхозный детский сад, а дома держала коконы. Личинки она кормила свежими листьями тутовника. Вскоре личинки превращались в коконы, которые быстро собирали и отдавали на специальные пункты. Это был тутовый шелкопряд.

Однажды, когда мне пять лет было, тоже летом, в жару, вот что случилось. У нас на улице в кумгане (так у нас специальный кувшин называется) всегда вода была, чтобы умывать руки. Я вышла поиграть с девочками в куклы. Кукол я делала из палок. К палке привязывала веревки, надевала на палку тряпочку, а все остальное мы сами делали из глины. Сижу и играю, пить захотелось. Смотрю, кумган стоит. Пошла, взяла кумган, подняла и стала глотать воду — и чуть не проглотила шмеля! Он успел укусить меня за язык. Я так кричала от боли! Выплюнула шмеля, он упал на землю и медленно пополз, наверно, промок внутри кумгана. Через несколько минут у меня язык так опух, что я чуть не задохлась. Родители испугались, позвали старушку знахарку. Она глиной смазала мне язык. Дышать стало полегче.

Иногда я думала, может, лучше было бы мне умереть тогда, в пять лет, чтобы больше не мучиться…

Когда исполнилось мне семь лет, летом пришел к нам директор школы и говорит моему отцу:

— Низом, хочешь, твою дочку в пионерский лагерь отвезу, пусть перед школой отдохнет, ведь мои дети тоже в лагере.

У него, между прочим, восемнадцать детей было, осталось двенадцать или тринадцать живых. С ума можно сойти!

— Ладно, сейчас позову ее, — говорит отец и спрашивает у меня: — Ну как, дочка, в лагерь поедешь?

Мне очень интересно было посмотреть, что такое лагерь, — я об этом понятия не имела, потому что еще в школе не училась. Отец говорит:

— Иди одевайся! Сейчас он тебя заберет.

Мамы дома не было. Я пошла к шкафу, нашла все теплые вещи и все на себя надела: несколько штанов, две-три пары носков, джемпер, пуловер. Боялась, что в лагере будет холодно, думала, это находится далеко от нас и я замерзну! А ведь на улице сорок градусов жары было. Вышла на улицу, там на дороге директор школы с мотоциклом стоял. Ни отец, ни директор не посмотрели, как я одета. И директор повез меня.

Лагерь находился в нашем колхозе, неподалеку от нас. Например, мы жили в бригаде номер пять, а лагерь находился в бригаде номер один. Я-то думала — очень далеко поедем, туда, где будет холодно, вот я и надела все, что у меня было зимнего. Хорошо, что пальто не надела, а надо было (шутка). Пока до лагеря доехали, я так вспотела от жары, будто меня выкупали в горячей воде. Пот так и тек с меня.

Вышел из комнаты старый человек, завхоз, и говорит мне:

— Пошли, я тебе форму дам.

Зашли на склад. Он дал мне форму и сказал:

— Вот, оденься, а свои вещи отдельно положи, потом я их возьму и напишу твое имя и фамилию. Когда в конце смены придешь, наденешь свои вещи. Давай поторопись, сейчас ребята из похода придут, кушать будете.

Осталась я на складе одна. И никак не могу снять свою одежду, потому что она вся, которая на мне, мокрая стала от пота. Очень долго возилась, старик, наверно, волновался, почему я задерживаюсь. Не вытерпел, зашел посмотреть, что я делаю.

— А чего ты не надела форму?

Я говорю:

— Не снимается одежда.

И он посадил меня на пол, начал снимать с меня одежду и злиться:

— Что, в Сибирь хотела уехать, а? Я у тебя спрашиваю, в Сибирь собралась? Зачем столько надела? — и ругал меня, потому что он же старый, еле снял все, что на мне есть.

Я-то думала, действительно в Сибирь надо ехать, а оказалось, всего один шаг до этого лагеря.

Вот такие смешные истории сейчас вспоминаю часто.

Во втором или третьем классе учительница меня класскомом поставила. Я всегда хотела первой быть, было у меня такое желание. В нашем классе учились мои соседки, подружки, с которыми мы жили на одной улице. И еще из другого класса с девочками мы дружили и играли вместе после школы.

Как-то со мной поссорилась одна девочка за то, что я не дала ей переписать домашнее задание. Когда мы возвращались из школы, она уже подговорила остальных девочек против меня. В то время как раз начались каникулы. Выхожу на улицу играть с девочками, а они от меня убегают, не разговаривают. Это длилось долго, я очень страдала оттого, что совсем одна, никто не хочет со мной играть и никто не хочет со мной дружить. Сидела все время дома. А та девочка рада была, что со мной никто не дружит.

В конце концов я не вытерпела — ребенок еще, хочется играть, прыгать, танцевать, петь. А у моей мамы два очень красивых платья было из крепдешина. Она всегда берегла эти платья, надевала только на свадьбы, на дни рождения или когда ездила в город, только тогда и надевала. Они висели в шкафу. Пока мамы не было, я взяла эти платья, разыскала ножницы и начала резать их на куски. Из двух платьев получилось достаточно много кусков, а ненужные места — рукава, воротники — я выбросила. И взяла я эти лентами нарезанные куски и пошла к девочкам! Раздала всем, лишь бы только они со мной помирились. Конечно, получив красивые ленточки, они опять подружились со мной.

Потом эта дружба мне очень дорого обошлась. Мама обнаружила, что из шкафа исчезли ее платья, сказала папе, что из такого же материала, как ее платья, девочки носят бантики. Папа сразу понял, что это мои дела, и так отлупил меня, что я об этом до сих пор помню.

И еще одно воспоминание. Мне было двенадцать лет. Я дома сидела, смотрела телевизор. А у соседей свадьба была, и родители мои и братья ушли все на свадьбу. Я хотела позже пойти. Вдруг чувствую — по моим ногам что-то течет тепленькое. Снимаю штаны и вижу кровь. Так испугалась, думала, сейчас, наверно, умру. Понятия не имела, откуда у меня кровь. Побежала за мамой, которая была на свадьбе у соседей, и быстро ей говорю:

— Мама, мама, сейчас я умру!

Мама испугалась:

— Не говори такие вещи, а то в самом деле так получится! Что случилось? — и вышла со мной на улицу.

— Мама, у меня кровь течет, теперь я умру, да? — спрашивала я.

Мама тоже растерялась:

— Где кровь, где течет?!

Домой пришли, и она, увидев мои штаны в крови, сразу догадалась, что со мной. Поругала меня за то, что я шум такой подняла, сняла с меня штаны и холодной водой с хозяйственным мылом их постирала. Потом мне самодельные «прокладки» сделала из тряпки. Оказывается, это были первые месячные, которые у каждой девочки случаются. А я-то думала, кровь никогда не остановится и я умру!

В школе я училась хорошо. Сначала сидела на первой парте, а потом, узнав, что на последних партах можно есть лепешки во время урока, пересела. Но у меня лепешки были невкусные — пока у нас не было коровы, мама пекла лепешки на воде. Тогда я давала двоечникам списывать, а они за это угощали меня вкусными лепешками.

Так прошли годы, я повзрослела. О том, что со мной произошло в пустыне, никто-никто так и не узнал. Эта проклятая история осталась только в моих воспоминаниях.

После восьмого класса мы с отцом поехали в город Хиву. Я собиралась подать документы в женское педагогическое училище и пройти собеседование. Так я поступила на факультет, где готовят учительниц начальных классов. Почему без экзаменов? Потому что я училась в школе хорошо, поэтому без экзаменов меня и приняли в училище.

А волосы мои опять отросли до колен. Роковая моя коса, проклятая! Опять все восхищались моей длинной косой. Ни у кого в училище не было такой длинной косы.

У меня, как у других девушек, появилась грудь. В общем, я совсем выросла.

С хорошими оценками я окончила первый курс. Радовалась, что хоть стипендию буду получать. Конечно, для каждого студента это было большое счастье. Кто бы мог подумать, что трагедия, случившаяся со мной в детстве, может повториться.

Теперь расскажу об этом тоже.

Однажды летом — да, опять летом — после экзаменов я шла домой. На дороге остановилась машина. Не большая, как в тот раз, а легковой автомобиль, белые «жигули». Там тоже сидели трое мужчин. Позвали меня из машины:

— Девушка, можно вас подвезти? Вам куда ехать? Садитесь, мы вас подвезем.

Один из них вышел и начал уговаривать меня, чтобы я села в машину. Даже не поворачиваясь, я отказалась и пошла по тропинке: ведь машина не смогла бы проехать по ней. Там тутовник рос, поэтому я туда и пошла. А он за мной побежал, схватил меня в охапку, легко дотащил до машины и толкнул с силой на заднее сиденье. Это тоже произошло среди бела дня, совсем недалеко от города. Этим троим было 21, 29, 33 года примерно, так мне кажется. Тех, первых, я не знала. А этих знаю. Они и сейчас, наверно, живы.

Машина тронулась. Меня привезли на какой-то склад. Они вывели меня из машины и, толкая в спину, загнали в какую-то комнату, где стояла только кровать. Наверно, это сторожа комната была, не знаю.

Сначала зашел молодой, которому был 20–21 год, а остальные двое во дворе ждали. И вот он начал меня раздевать. Я пробовала себя защищать, сопротивлялась, плакала, отталкивала его от себя, говорила ему, что я девственница. А он ответил:

— Хорошо, так и быть, если ты на самом деле девственница, я на тебе женюсь, а если обманешь меня, тогда уж пощады не жди. Давай проверим, — и набросился.

Он насиловал меня зверски, а у меня, естественно, кровь не вышла. Не могу же я ему рассказать, что, когда мне восемь лет было, меня изнасиловали в пустыне. И вот он начал меня бить куда попало, топтал меня ногами и лупил кулаками. А уходя, сказал:

— Это тебе за то, что ты меня обманула, тварь, сучка, получай, на, на тебе! — и несколько раз пнул ногой в живот.

Тогда, восьмилетнего маленького ребенка, дитя, меня не пожалели, заживо закопали, а тут что, жалеть будут, что ли? Не пожалели. Так же обошлись. Тоже в очередь встали.

Зашел другой, ударил кулаком по голове. Искусал своими погаными зубами все мое тело, сделал свое дело и ушел.

Потом явился третий. У меня уже сил не осталось. Почти сознание теряла. Глаза открыла, его, этого третьего, увидела, бросилась с кровати на пол и поползла к нему на коленях, рыдала и умоляла, чтобы он меня не трогал. Он не стал ко мне подходить близко. Зашел и стоял. А я к нему ползла. Те двое, оказывается, уже удрали. И вот этот, последний, мне сказал:

— Ты не сможешь пожаловаться на нас, потому что ты уже до нас была не девственница и все тогда это узнают. Так что смотри сама. Если хочешь жить, молчи. Ты поняла?

Я кивнула.

Он меня отвез домой, а сам болтал в кишлаке, что я, мол, уже не девственница. Я, конечно, была убита. Опять, как тогда, ходила и молчала, никому словом не обмолвилась, все внутри себя держала. Второй раз не спасло меня имя Хаджар!

С того дня мне в голову мысль пришла — убить их! Ведь я же их знаю! А тех, которые меня искалечили в пустыне, тех я не знала. А если бы и знала, что бы тогда, ребенок, смогла сделать? А в этот раз всех троих знала. Помню, один из них, самый молодой, не был женат, а другой работал в милиции.

Сначала я хотела поджечь дом одного из них. План разработала. Но у меня ничего не получилось, вернее, смелости не хватило. Потом подумала — хорошо бы поступить в юридический институт и стать прокурором и судить их самой. День и ночь думала, как мне быть, что делать. Мучилась этим все время. Иногда очень хотела умереть. Просто умереть, и все.

Когда я была совсем маленькая, моя бабушка Ниязджан рассказала мне легенду.

Вот она.

ЛЕГЕНДА О ПРОКЛЯТИИ

Однажды Бог велел всем людям принести по одному куриному яйцу. Люди удивились — зачем это надо! Но сделали, как велел Бог. Из принесенных яиц выросла целая гора.

Тогда Бог сказал:

— А теперь возьмите каждый по яйцу.

Люди послушались Бога, но спросили:

— Не понимаем, что это значит?

Бог ответил:

— Кому попалось то яйцо, которое он положил, тот обретет дар: любой, кто обидит этого человека, причинит ему горе, — будет проклят. И дар этот будет передаваться из поколения в поколение.

— Но откуда мы знаем, кто взял свое яйцо, а кто чужое, ведь все яйца одинаковые!

— Зато я знаю! — ответил Бог людям.

Тогда я спросила бабушку:

— А человек, от которого наш род пошел, какое взял яйцо?

Она сказала:

— Придет время, сама это поймешь.

Эту легенду я вспомнила, когда у одного из моих обидчиков внезапно умерла мать, а другой разбился вместе с семьей на машине.

Хотя, может, это просто совпадение? Не знаю…

В педучилище я училась хорошо. Сидела в библиотеке, участвовала в драмкружках, в спортивных соревнованиях и в районных олимпиадах… А еще в педучилище танцевала в народном ансамбле. Между прочим, у нас в кишлаках таких, как я, не любят. Это стыдно считается — танцевать. Позор.

И вот однажды меня показали по областному телевидению. Танцевала с ансамблем. Ведь я танцевала с детства, всегда!

А рано утром уже слухи пошли. Весь кишлак увидел меня по телевизору. После этого концерта не только я, но и мои родственники и родители не могли ходить с поднятой головой. Некоторые люди кричали мне на улице:

— Вот идет артистка! Какое бесстыдство, ты опозорила всех нас! В нашем селе еще не было клоунов, ты первая!

Слух про меня пустили, будто я учебу бросила и стала танцовщицей. А я, несмотря ни на что, продолжала жить так, как считала нужным. Хотя знала, что ни к чему хорошему это не приведет. Однажды даже умудрилась сняться в массовке на «Казахфильме». Фильм назывался «Легенда о Чокане». Помню, после съемки нам дали деньги — по пять рублей «ленинскими».

Я в кадр очень четко попала со своими косичками. Правда, кадр длился всего секунды, но это все равно большая удача была.

И началось с тех пор: домой прихожу, а там из-за меня очередной скандал. Брат начал меня бить за мои проступки. И еще говорил:

— Опозорила нас — то танцуешь, то в телевизоре появляешься! Ты нам надоела своими выходками!

Хотела я убежать из дому далеко-далеко, а куда — и не знала! Все время измученная, подавленная ходила, сердце начало болеть. Думала, вот какая я сплошь невезучая! По ночам не могла уснуть, мучила бессонница. Танцевала — и что из этого вышло? Ничего. Одно мучение.

Изнасилование, сплетни — все это на меня давило. Все чаще я хотела умереть. И тут вспомнила, как мне бабушка Ниязджан однажды говорила:

— Никогда вечером не стриги ногти. Это плохая примета. Если будешь подстригать ногти, стриги подальше от скатерти, на которой кушаем хлеб. Потому что если ноготь случайно попадет в желудок, то жутко больно будет оттого, что там, внутри желудка, ноготь начнет расти.

Она, наверно, и вправду так считала.

Вот однажды я решила умереть. Подстригла все свои ногти и проглотила их с водичкой и потом, как дурочка, ждала своей смерти. Но все было напрасно. Не умерла.

В другой раз бросилась я в большой канал, по которому течет вода из Амударьи. Но опять ничего не вышло. Я специально ушла на дно и не выплывала, наглоталась воды. Но меня увидел какой-то мужчина и бросился спасать. Однако не справился со мной, потому что течение было сильное. И тогда он схватил меня за волосы и так вытащил из воды. Проклятая коса, не дала спокойно умереть!

А спустя время я выпила целую горсть каких-то лекарств и отравилась. И все равно жива осталась!

После этого напряжения, после всех страданий два раза в больнице на неврологическом отделении лежала. И там тоже больным свои танцы показывала!

Потом кто-то пустил по кишлаку слух, что я беременна. И я опять впала в депрессию, не было у меня сил бороться. Слишком еще молодая была — шестнадцать лет!

И тогда повезли меня на одно кладбище, которое находится в Шаватском районе. Туда специально привозили душевнобольных людей, и детей, и взрослых, чтобы поклониться могиле Юсуфа Хамадан-пира. Из разных районов и областей ехали, привозили с собой мясо, рис, лепешки и оставляли тем, кто ночевал на кладбище, в специальных домах из глины: для женщин отдельно, для мужчин отдельно.

Посреди этого кладбища, помню, была горка, и с нее женщины, которые не могли родить, лежа скатывались вниз и просили детей у Бога.

По вечерам все сидели и молились о выздоровлении. А утром спрашивали, что во сне приснилось. И мне тоже сказали: жди, должен присниться сон.

И вот наконец приснился мне сон. Увидела я старика с седой бородой. На нем был вельветовый длинный халат. В одной руке он держал палку, в другой — белый сверток. Он положил возле меня сверток и сказал: «Проснись, дочка, я тебе открою твое призвание. Ты должна танцевать. Вот, возьми твою одежду!» С этими словами он развернул сверток. В нем оказался танцевальный костюм. И все. Я проснулась с ощущением, что это был не сон и я видела старика наяву. Этого мусульманского святого зовут Хазрати Хизр, и все, что он говорит, надо выполнять. Это судьба. Вот такие дела.

Примерно в это время между семьями двух братьев — Сиддика и Садуллы — произошел разрыв. Вот как это случилось.

Рассказ о магической книге

Братья еще давно решили поженить своих детей. В мусульманских странах женятся близкие родственники — двоюродный брат на двоюродной сестре. Это у нас в порядке вещей считается. Когда хотят сватать дочь, ее отец прежде всего собирает близких родственников и говорит: «Вот, нашу дочь хотят сватать. Как думаете, отдать мне дочку замуж за чужого или кто-нибудь из вас возьмет ее для своего сына?» Если брат или сестра не хотят брать ее для своего сына, то говорят: «Нет, мой сын пока не собирается жениться». Или скажут: «Не отдавай чужим. Я хочу сына женить на твоей дочери». В любом случае надо обязательно спросить у родственников и у близких людей. Если сыновей хотят женить, то также спрашивают сначала у близких.

И вот два брата решили укрепить семейные узы, так как сами они уже постарели. У Сиддика не женат взрослый сын и дочь на выданье, у Садуллы — тоже дочь и сын. Сначала Садулла женил сына на дочери Сиддика. Потом вскоре Сиддик женил своего сына на дочери Садуллы.

Помните, я рассказывала, что дед Сиддик написал на арабском языке книгу по магии. Он ее никому не давал читать. Прятал. Дети Сиддика знали об этом. Каждый думал, как завладеть этой книгой, как завладеть опытом и знаниями, которые были в этой книге. Дочка Садуллы, теперь невестка Сиддика, тоже знала по-арабски, потому что еще девочкой ходила к дяде Сиддику и его детям и учила арабский язык. Она тоже хотела получить эту книгу. Только мой отец не имел претензий. Он знал, что сводные братья и сестры ему книгу не отдадут. И он утешал себя: «Мне от отца ничего не надо. Спасибо, что он женил меня, и спасибо, что построил для нас дом».

Вскоре дед Сиддик-махсум умер. После похорон у него дома начался скандал из-за книги. Дело в том, что дочь Садуллы умудрилась выкрасть книгу и спрятать, но пока никто не знал, что это она украла. Дети Сиддика чуть с ума не сошли.

Один кричит:

— Папа мне хотел отдать эту книгу!

Другой:

— Нет, он меня больше любил! Если книгу найду, она моя!

Начали искать по всему дому. Не нашли.

А дочь Садуллы чем-то себя выдала. Ее начали подозревать, следили за ней. Она поняла, что книгу держать дома опасно. Решила перепрятать ее в доме своего отца Садуллы. Ночью встала и потихоньку пошла в коровник, где книгу спрятала. А муж ее не спал, следил за своей молодой женой. Когда она выходила из коровника, он ее схватил за руку и вырвал книгу. Закричал:

— Воровка, ты не имеешь права на книгу нашего отца!

На крик все сбежались, начали драться по-настоящему. Все хотели получить книгу. Дочь Садуллы не сдавалась. Ей было завидно, что у Сиддика всех дочерей называли «халифа». Это очень почетно. Чтобы стать халифой, девушки и женщины специально обучались у наставников. Их учили читать и писать по-арабски, учили обычаям. И еще они должны были иметь безупречный голос. Халифы всегда были востребованы, особенно на похоронах. Им платили большие деньги, когда они читали священную книгу во время ритуалов.

Сыновей Сиддика звали «махсумами». Все сводные братья и сестры моего отца хорошо зарабатывали и были уважаемыми людьми.

Дочь Садуллы хотела быть такой же, как они. Мечта стать халифой не давала ей покоя.

Когда книга опять попала ей в руки, она сказала со злостью:

— Пусть ни вам, ни мне не достанется эта книга! — и быстро успела ее сжечь. После этого ее выгнали из дому с ребенком на руках.

Увидев дочь, Садулла разозлился и сказал своему сыну:

— Отправь свою жену обратно к родителям!

— Почему, папа?

— А потому, что дети моего брата выгнали твою сестру. Пусть теперь и их сестра уходит!

— Но у нас все хорошо, ребенок маленький…

— Все равно. Если ты мой сын, должен меня слушаться!

И вот ни с того ни с сего отправили бедную женщину с ребенком домой. Так семейные узы двоих братьев разрушились. Навсегда. И бесценная книга пропала.

* * *

А наша семья жила своей жизнью. Старший брат работал. Младшие учились. Я тоже в училище ходила. Влюблялась, как все девушки. Но, увы, все было напрасно. У меня никакого шанса не было выйти замуж. У нас, если ты не девственница, значит, о замужестве не может быть речи. Все дороги для меня были перекрыты. Если бы вы знали, как я страдала. Ну почему у меня в жизни только одни черные полосы, а где же белые?

Эти годы я терпела дома все нападки, лишь бы окончить учебу. С ансамблем ездила на гастроли по району, принимала участие в сборе хлопка.

Это особая история.

Продолжение