— Никто не ищет истины. Глаза
любого существа глядят из тела,
которое среда облобызать
до содроганья мерзкого успела.
И чтоб от поцелуя защитить
подёрнутую ржавчиною щёку,
мы выпираем острия щетин
и терпеливо закрываем око.

— Смешная, всё же, рыба — человек:
выпрыгивает из прибрежной пены
и бьётся на коричневой траве,
от боли затихая постепенно.
Случается, заметишь на бегу:
и эта рыба может быть счастливой,
когда она лежит на берегу
в безмолвном ожидании прилива.

Шептать о власти после Мандельштама –
нелепица, но сладко повторять
чужие строки, как таскать каштаны,
откидывая огненную прядь.
Свои слова нам кажутся короче,
у них иной порядок и нажим,
а в результате, как бы между прочим,
мы дарим предпочтение чужим.
Нам дела нет до современной власти –
она и нашептавшим не важна.
Мечтатели. Для нас Судьба и Счастье –
строка, что, как любовница, нежна.

.TXT

Разучась говорить, то есть в силах сказать только то,
что способен сказать побратиму – и то лишь однажды,
искажая слова, имена, светотень, полутон,
междометия даже,

начинаю писать, чтобы вочеловечить язык,
ставший даже не птичьим, а каким-то игуанодоньим.
Буква ― тот же букварь, только с ней сохраняешь азы:
буква в слове не тонет.

Это строки из тех, что по воздуху чертят рукой,
если даже писать их становится невыносимо.
Буква движется к точке, в которой находит покой
заклинанье сим-сима:
«Откройся!»
*
Молчим. Не важно по-каковски.
Так снивелировав слова
идет по радио Чайковский.
Мой русский прост как дважды два.
Порой он собран против правил,
но выверен как список вин:
я все Her Majesty проставил
перед омонимом The Queen.

Понятнее Cum grano salis,
доступнее, чем Deja vue.
Куда уж больше, если сам весь
я выжимаюсь в речь свою.

Смотри, я вывернут перчаткой:
ни ложь, ни выгода, ни власть
не отразились на сетчатке
моих в тебя открытых глаз.
Пускай грамматика хромает,
но звуки – чистый водоём.
А ты молчишь: «Не понимаю»,
сверяя речь со словарём.
ОСЕННИЙ ВЕЧЕР

Снова золото в моду вошло, снова ночь занимает границы.
Облаков неразбавленный флот вслед попутному ветру стремится.
Облакам бесконечность ― сестра, и эскадры идут к горизонту:
нежно-белые крейсера, ослепительно-рыжие джонки.

Снова в сумерках тихих аллей узнается рука Левитана.
Ты печешься о скорой зиме ― меня небо зовет в капитаны.
Я и в мичманы им не гожусь. Я ― земной. Облака не по силе.
Разразилась небесная жуть, полагая, что это красиво!

Я ― ценитель, но много милей гордых елей и сосен шеломы,
блеск берёз, шелуха тополей, уходящего лета солома.
Снова в синих небес абажур поместили горящее сердце.
По тропинке тебя увожу в конопатое глупое детство.

Ты вцепилась мне в руку, вдвоём обсуждаем: «и это проходит».
Чуть дрожит золотой водоём и бумажный несет пароходик.