Мы давно чего-то не играли "ПРОСТО ТАК".
Но в мае сыграем обязательно.

Пока же - вот вам один монолог оттуда. Просто так.

-----------------
Рассказчик.
(ходит по авансцене, не курит, начинает со вздохом)

Или вот так… У тебя есть любимая женщина – и она уехала. Далеко уехала. Причем так далеко, что дальше, кажется, уже просто некуда. Ну, например, в Новосибирск. Или в Красноярск. Или еще лучше – в Копенгаген. Потому что если в Новосибирск или Красноярск еще можно зачем-то уехать и, главное, уехать с легкостью, потому как даже загранпаспорта не требуется, то вот для того, чтобы уехать в Копенгаген – это нужна очень веская причина. А у нее такая причина имеется. И это – такая веская причина, такая причина, что ну вот никак нельзя эту поездку отложить. Ну совсем никак нельзя.
И она уехала. Она уехала, а ты остался.
А ты ее любишь. И при этом не так любишь, а – любишь. Потому что ведь как бывает: - выходишь на улицу, цветы там, конфеты, подарки, кричишь громко: «Я тебя люблю!». Правда, в жены не зовешь, потому что уже была одна – ну та, которая еще хуже, чем майский снег. А тебе всегда внушили, что только дурак учится на своих ошибках. А ты научился. А ты научился. Но при этом ты - не дурак. Или, во всяком случае, себя таковым не считаешь. Окружающие, конечно… Ну, может и считают, кто их знает, тут не разобраться – может, и считают. Не поймешь. Но ошибки собственные ты повторять не намерен, поэтому замуж не зовешь, а так – я тебя люблю – это ты всегда пожалуйста. Всегда пожалуйста, никаких возражений. Я тебя люблю. В любое время дня и ночи. Ночи – особенно. Я тебя люблю, дорогая, конечно, ой люблю, вот так люблю, что вообще. Ну, то есть вообще никак. Ну, люблю, и все тут.
А бывает еще и по-другому. Но это только тогда бывает, когда она в Копенгаген уехала. Потому что ты точно понимаешь, что тебе в этом Копенгагене делать нечего, абсолютно, что тебя там никто, вообще никто не ждет. А ее ждут. И так ждут, что, наверное, ее настолько же сильно там ждут, насколько тебя сильно не ждут. И это тебя раздражает. То есть это сперва тебя раздражает, а потом ты начинаешь говорить о несправедливости, о том, что так нельзя, но ей уже все равно. Потому что она в Копенгагене, а ты остался тут.
И тебе тут – плохо.
Причем плохо тебе по целому ряду причин. Сперва плохо потому, что ты понимаешь: а ты не нужен. Ты – не нужен. Не только ей не нужен – а не нужен ты ей, потому что она от тебя уехала в Копенгаген. Ну, стала бы она уезжать в Копенгаген, если бы ты ей был нужен? Не стала бы. Значит ты ей – не нужен. Совсем. Вообще. А еще ты не нужен не только ей, а вообще – никому. Потому что она – нужна. Ее же в Копенгагене ждут. Потому что если тебя не ждут – зачем тогда вообще ездить в Копенгаген? Значит, она в Копенгагене нужна. А ты не нужен. Потому что тебя не только в Копенгагене не ждут, тебя вообще нигде не ждут. Даже в Новосибирске или Красноярске. Да что там – тебя и в твоем городе особо не ждут. Только те, на кого ты работаешь или кому денег должен. А так – нет, не ждут.
И тебе от этого, само собой становится плохо, а потом – и попросту неприятно. Потому что как это так: ее ждут, а тебя – нет? Несправедливо. Ты же мужчина, в конце концов. Тебя, между прочим, должны ждать гораздо больше чем женщину, пусть даже такую, которую ждут в самом Копенгагене.
Ты даже в атлас полез – посмотреть, а где он там, этот Копенгаген. Посмотрел, нашел. И тебя Копенгаген как-то сразу… не впечатлил. Потому что он какой-то маленький, и вообще – на побережье, и вообще – не пойми где. То есть Копенгаген тебе доверия уже сам по себе не внушает. И спрашивается – кто и кого там может ждать? А выходит, что ждут. И, что характерно, не тебя.
И тебя это мучает, конечно, потому что в результате ты оказываешься ниже нее на некоей социальной лестнице… Ну, не то, чтобы ты – ниже, просто она – выше. Она в Копенгагене, а Копенгаген – это совсем другой город, нежели тот, в котором находишься ты. Совсем другой город. Ну, совсем. Но она – там, а ты – здесь. И тебя это мучает. Здесь. Сейчас. Тут.
И тебе тут – плохо.
И плохо от того еще, потому что ты вдруг понял, как она тебе нужна. Ну, так нужна, что просто сил нет… А человек – он такая тварь, что ему нужно что-то становится только после того, как у него это что-то отнимут. И у тебя ее отняли. То есть даже не отняли, а она сама отнялась. Отнялась и уехала в Копенгаген.
И она тебе звонит иногда и пишет даже. И говорит, что у нее все хорошо. И чтобы ты не переживал. А ты не хочешь ей показывать, что переживаешь, наоборот, говоришь с ней бодрым таким голосом, уверенным. Мол, дорогая, да что ты! Мне тут так хорошо! Да, и на работе все отлично! От-лич-но! Да! И на футбол ходил! И на охоту поедем с Димкой в пятницу! Д-да! Отлично все! Да! И она тебя так тихо спрашивает – и неуверенно, потому что сама не верит, что у тебя без нее все может быть так отлично, так, как ты говоришь, - и она спрашивает: «Да?…». И ты ей в ответ так почти кричишь: «Да!». И она в ответ: «Ну, ладно… Пока…» - и не дождавшись, пока ты попрощаешься, вешает трубку. И ты даже «пока» не успеваешь сказать, а в трубке – только гудки: ту-ту-ту…
И ты стоишь и слушаешь эти гудки.
И понимаешь, что ни черта у тебя не отлично, что только и есть в мире – ты и трубка с гудками, в которой ее – уже нет, а есть еще Копенгаген, который так далеко, что черт его знает, есть ли он вообще, а может, и нет никакого Копенгагена, а тебе все это привиделось, примерещилось, а она ни в какой Копенгаген не уезжала, а просто – вышла за молоком, или, я не знаю, за колготками… И что вот откроется дверь, и она вернется.
Но этого не случится.
Потому что она там – нужней. Нужней, чем тебе здесь, чем тебе, с твоей любовью и гудками в телефонной трубке, потому что ей нужно что-то еще, что-то такое, что ты не можешь ей дать, и никогда не мог, потому что не предусмотрено этого в твоей конструкции. И смириться с этим ты не можешь, но уже понимаешь, что – придется…
И ты вешаешь трубку, обрубая эти короткие гудки.
И тебе очень повезет, если в этот момент у тебя не остановится сердце.