Сон испарился, как капелька влаги, нечаянно упавшая на раскаленный полуденным летним зноем асфальт. Сорвался с пересушенных, потрескавшихся от жажды губ, пролетел, не задержавшись в полете-чудо бывает только в сказке, разбился о камень безразличия, зашипел, запузырился и исчез, испарился, не оставив даже мокрого следа, как и не было. Сон убежал полночной электричкой: не догонишь, не запрыгнешь в последний, виляющий полновесным задом, призрачный вагон, и билет в кармане из надежды превращается в малюсенький клочок бумажки со счастливым числом. Ешь, не ешь - судьбу не обманешь. Одна, совсем одна в чужом городе, как двадцать лет назад. И счастье призрачно-далеко, а до призрака шагать-не перешагать по шпалам маршрутом, как три окружности экватора.
Тело натянуто тетивой, ноет, болит, разрывается измятой простыней на тысячи-миллионы-миллиарды осколков эпидермиса, костей, мышц, сочится кровью и лимфой, выплевывает растерзанную душу.

Мартовское солнце ленно карабкалось ввысь из-за туч, сонно потягивалось, показывая миру оранжевое беременное брюшко. Золотом осыпало верхушки обнаженных деревьев, облепленных откормленным, холеным вороньем. А те себе с душой поругивались, больше для формы, чем для познания истины, которая иногда должна рождаться в споре.
Город томно посапывал, похрюкивал, выдувал испорченный воздух в своих постелях. Через час-другой проснется вяло, как медведь из зимней спячки. И потянутся мужики жиденькой толпой к цветочницам. Ближе к полдню растекутся полновесным потоком за желтыми квелыми желторотыми веточками мимозы-советским открыточным символом 8 Марта. И поникшими головками тюльпанов, туго перетянутыми разноцветными резинками, не дающими распуститься цветочному пубертату. Затасканным, дворовыми поэтами, символом любви и печали-розой и заморским фалосимволическими цветами, со сложновыговариваемыми именами. Самые молодые и влюбленные, реденько - джентльмены потрясут на кухню готовить праздничный завтрак-обед из омлета и картошки-пюре, некоторые воодушевятся и сообразят шедевральное гастрономическое чудо, почти восьмое света, красиво запихнут волшебное месиво в праздничное блюдо, добавят афродизиачности парниковой зеленью, запихнут пару долек фаллического огурца и безвкусных парафиновых помидоров. «Люблю, поздравляю, за женщин!»
Среднестатистический мужик выскочит за мимозой-гвоздикой и бутылкой водки. Праздник-то! Повод-то! Наливай! Пей, за женщин, за баб!

Она очнулась, смахнула брезгливо волосатую крепкую руку со своего бедра, отряхнулась мокрой собачонкой. 20 лет…20 лет спала, уживалась, кормила, ублажала, принимала вовнутрь, принимала всего его, жалела, ласкала, нежила, хмурилась, прощала, играла и притворялась. Но снег ведь тает, когда-то тает, даже на полюсах. Из белого и мягкого превращается в черные комки, которые кукожатся и мельчают, обнажая грязь и мусор.
Она пристально, свысока, смотрела на чужого мужчину, раскинувшегося морской звездой, на широкой супружеской кровати. Одеяло, шипя, сползло змеей на пол, оголив наметившееся пузо уже не юноши, волосатую грудь с проклюнувшимся, как ростки лука, серебром. На темечке волосы совсем поредели, образовав жиденькие проплешины, как лужицы воды во время ледохода на реке. На верхней губе застыла капля пота, она дергано подтанцовывала в такт выдоха из уголков рта: « пши…пшшшииии…»
Где-то там внизу, на кровати, спал теперь уже чужой мужик, чуть-чуть за 40, выпуская в атмосферу остатки вчерашних алкогольных промилей.


Из зеркала глазели красные глаза кролика, ухмылялись синяки на бедрах, растекшиеся разводами всех оттенков синевы. И сколько будет длиться ее «еще»? Год? Два? От силы чуть-чуть!

20 лет…20 лет притворства и неплохой игры в счастливый брак. Но, всему есть мера, даже вере. Почти смешно, как и нелепо: Вера с верой, Вера без веры, Вера в вере...

Вчера, ближе в полуночи, он ввалился домой совсем «теплым». Громогласно возвестив о своем приходе захлебнувшимся дверным звонком, в ритме футбольного болельщика: «там-там, та-та-там!..»
Потом она помнила смутно…
Ужин…пьяный монолог…постель…она вырывается из его клещей-объятий…запах…ее тошнит… падает…просит, умоляет, опять падает…мозаика из эмоций, чувств, осколков памяти: распластанная на полу женщина, сильный голый зверь терзает ее, еще упругое тело, кусает сомкнутые губы, требуя поцелуя, раздвигает бедра, которые слиплись намертво в страхе и брезгливости… вот он в ней… жестко, бесцельно… движения, ужасающие своей монотонностью садиста… вбивал себя в ее тело ритмично, неистово, яростно…как в мясо нож. Мясник и Мясо. Секунды превращались в минуты, минуты в вечность и замерзали стекляшками-слезами в пространстве…

…замереть, застыть, потерять себя в этом мире, раствориться в черной пучине, приглушить боль- боль обиды и отчаянья…вынырнуть, чтобы увидеть лунную дорожку, протянувшуюся длинными, бесконечными ногами от окна к его остекленевшим глазам. Заглянуть в них, ужаснуться, увидеть ад, и снова утонуть в пучине страха-бессознания, потерять себя, свое я, расчленить сознание и тело. И просить, просить, умолять, выпрашивать у всевышнего смерти-пожалуйста, внезапной и мгновенной…

Очнулась. На ней посапывающий, довольный хряк.
Мылась долго, остервенело, терла тело до красноты, до жжения и боли в каждой клеточке. Вымывала боль и страх, оттирала отчаянье и одиночество.
Уснула ближе к рассвету, провалившись в пучину темноты, свернулась эмбрионом.

Сон испарился, как капелька влаги, нечаянно упавшая на раскаленный полуденным летним зноем асфальт. Город просыпался, отряхивал остатки сна. За окном весело трезвонили трамваи, журчали ручьями снега, пригретые мартовским солнцем. Оголтело просили любви мартовские коты.
Сварила, по привычке, как все эти 20 лет, утренний кофе, разлила в две чашки.
Закурила…
Вынула из сумки безликий блистер с пуговками-таблетками. Отсчитала 10, добавила, для надежности, еще пять. Она все делала с верой, надеждой и любовью. Растерла в порошок, смахнула в чашку, аккуратно размешав, боясь спугнуть пенку.
На цыпочках прошла в спальню, разбудила его сладким поцелуем, с улыбкой промурлыкала:
-Милый! Кофе в постель!

Прозектор, сняв перчатки и халат, размашистым почерком выписал справку о смерти, в причине указав безликое: «Острая сердечно-сосудистая недостаточность». Закурил, сладко затянулся, глотнул кофе, мысленно подвел черту работы: «Сгорел мужик. Всего-то 45 лет».


************************
Без комментариев...моих...