Это цитата сообщения пушистый_крокодил Оригинальное сообщение

ИСТАРИЧЕСКАЯ ФСТРЕЧА: ДЕД _ СЕДОЙ ЛЕКАРЬ!

[176x203]

…Вышел я, как оплёванный от завотделением, сел на лавочку, белые тапочки до времени снял, ботинки зашнуровываю…Сходил, блин, за хлебушком… Куда бы , думаю, эту чёртов полис засунуть…Вроде бы туалет у них тут на втором этаже…

И тут меня кто-то по плечу ласково тронул… Гляжу, мужик в нетленном халате , в пиллотке, и лицо бритое. Гладкое такое, и спереди и сзади.

- Аткуда, дедуня, - вопрошает, - такой негатифф?

- Откуда, откуда – от Голливуда! Чтоб, - говорю всердцах, - всех вас, медоболтов, вместе с нашими полисами в сортире замочить!

Всю жизнь вы, кровососы, от меня такие деньжищи отфигачивали, на них вполне свободно можно было уже два-три морга построить! Хучь мои бы теперешние страдания облегчили! А теперь вы с моего полиса нос, падла, как единороссы от Коммунистического манифеста воротите!

- Подожди, Дед, - не кругли всех пад один газонокосил. Порой, - говорит, - и под серым нетленным халатом бьётся благородное сердце Гиппопотама! Бесспестно, аппензедуривкибинед, паабсентствуим в пазитифф!

Здорово чешет по-научному, - думаю, - они, небось, уже сразу с этой латынью на Божий свет нарождаются!

- Вообще-то, говорю, - мне нельзя – сердце больное! На грани жизни и смерти…Вынужден себя резко ограничивать – не боле поллитры в день, да и то ещё с длительными перерывавами – по дню, по два в месяц… Но для релаксу, - говорю, - конечно же, - можно рискнуть.

Ну, оппензедурил он свой кабинет, меня уютно в кресле с откидной спинкой разместил, сам рядом с фужерами подсел.

- “Наполеон” пить будешь?

- Откуда у тебя питьё заморское, милок?

- От благодарных клиентов, естественно.

- Ага, скрытая форма взятки! Энто как мы в свою пору на Фрунзенскую таскали! Пока не нашли более человечный и искренний подход – в конвертах…

- Не язви, Дед, жизнь есть жизнь. И есть место всему под Божьим солнцем! Время пить и время закусывать. Время пить и время опохмеляться...Давай в пазитифф! Плеснём по стакашку пад гидрокалбасу!

- Вообще-то, - говорю, - с точки моей зрения жизненной позиции – мне этот Наполеон претит. Я с молоком матери взращен на этиловом спирту.

Зимние рыбаки мы все, Синепупенки. А на рыбалку, сам понимаешь, много с собой не утащишь. До места клёва - километров пять, по семь по рыхлому снегу. Потому по-спартански себя во всём ограничиваешь, берёшь только самое необходимое – спирт, закуску. Воду для разбавки обычно и на месте добыть можно, ежели, конечно мимо водоёму с разгону не промазать и ежели кто шнек с собой захватить с вечернего бодуна не забудет.

- А удочки?

- Эк хватил, милай! Говорю ж тебе, мы – спартанцы! Случается порой, конечно, и такое – молодёжь нетренированная порой и удочки прихватывает.

Нам-то старикам такие перегрузки уже ниасилить. Кроме того, отсутствие удочек притупляет бдительность рыбы и способствует лучшему клёву….

Не за рыбой для едем, а паки всего – за здоровьем! Еще, помнится, любимая проститутка Владимира Ильича Марта Кауцкая на рыбалке в Разлив сформулировала:

“Процесс – всё, результат ничто!”

- Вон как, нириальна! А я-то думал, что этот лозунг единороссы придумали! Вощщем, Дед, спирту нет, 23-го весь оприходовали. Пьём Наполеона?

- Ладно, говорю, - с душевным человеком можно и Наполеона. Где наши предки, Синепупенки, Наполеона бьют, там их потомки Наполеона пьют! Задринкивай!

Выпили по фужеру за знакомство.

- Я, - врач говорит, - Седой Лекарь.

Я аж подпрыгнул, пупок мой прям, от спёртого в зобу волненья иссиня-чорный стал, ультрафиолетом засветился.

- Как, - спрашиваю, - неужто тот самый Лекарь, чей дневник признан лучшим во всём Ливерном мире и его окрестностях? Тот самый – лучший переводчик сказок Шарлюпердо и песен о вещем Баяне?

- Да, - скромно потупил глаза мужик.- Аз есмь. - Тут он еще из под пилотки, нахлобученной под самый нос, вылез, расслабился.

Присмотрелся – и действительно, похож. Лекарь, ей-ей! Седой-седой! Но в глаза-то седина особо не бросается, потому что всё брито-стрижено. Лицо, повторяю, круглое, гладкое – и спереди и сзади, и по бокам. Молодо смотрится. Пожалуй, семидесяти-то никак еще не дашь.

Выпили еще по фужеру за приятное знакомство.

- А мы, - говорю, - являемся литературным сообществом: трое пушистых крокодилов (я из них– старшой буду), три кошки и две собаки. Скажу, как на духу: не перестаём восхищаться чистотой и изяществом вашего лекарско-албанского слога.

- Как Дед ты ко всей этой Абсурдопедии относишься?

- Очень, - говорю, - серьёзно…

Я так понимаю, что все эти наши албаньские дневники – некий виртуальный Гайд-Парк на постсоветском пространстве. Это – в некотором роде - последний приют невостребованной в политической жизни творческой российской интеллигенции; затаённая, на субмолекулярно-генетическом уровне тоска по реальному общественно полезному труду.

Это, если можно так сказать - своего рода творческая нирванна в ностальгически-сладострастном ожидании формирования новых рабочих бригад по реставрации Беломоро-Балтийского пути, Соловецкого монастыря, великих строек Магадана и лесоповалов судьбоносного 1937-го года! Жизнь без смысла – роман без коца!

Гламурная пушкинская строфа перед вашим албацким слогом – меркнет, как утлый чухонский чёлн перед белоснежной яхтой Абрамовича.

Мы, - говорю, Синепупенки, - распечатку Вашего лытбыра поместили на доступном для всех родных и знакомых месте и, заходя туда по нескольку раз в день, напряжённо и натужно вчитываемся в избранные страницы. Это чтение, - говорю, - приятно освежает мозги, особливо в сочетании с апельсиновым дезодорантом! Мы прям-таки тащимся от удовольствия! Даже после первой же страницы начинают грезиться дальние турецкие просторы и напоённыё неземным ароматом московские поленовские дворики и подъезды!

И будь, - говорю, -

я - афроамериканцем преклонных годов,

И то без унынья и лени

Албанский бы выучил только за то,

Что им разговаривал Лекарь!

 

Я так скажу, одна такая ваша небольшая книжица стоит десяти Фаустов Гёте!

Ну, выпили тут, конечно, ещё по фужеру за фауст-патроны.

Тут и конец пришёл Наполеону, узурпатору.

- А “Хеннеси”, дедушко, будешь?

- Не люблю, - я говорю, - эти ваши французские коньяки за ихний цветочный привкус. Но по ассоциации с поленовскими двориками – можно. Хотя, конечно, тройной одеколон, в натуре, - искреннее и честнее. Без дураков. Выпили патриатична за тройной одеколон.

- А что за беда привела тебя, Дед в нашу-то нетленную 56-ую полуклинику?, Лекарь-то спрашивает.

- Да худо мне, - помирать собрался. И сердце болит, и бок болит аццки. Моча, видать, в голову ударила. А без денег у вас тут по полису никто лечить не хочет. Может ты, друг мой, в чем подсобишь? Небось, стаж большой, практика, каждый день чьей-то смерти в лицо смотришь?

- В принципе, канечна, ты, дедушка, прав, - Лекарь говорит, - я в натуре смерти кожный день смотрю, глядя. Но не совсем в лицо. А напротифф. Гинеколог я, - говорит. Да и ты, дед, между прочим, в данный исторический момент в гинекологическом кресле восседаешь.

- Счастливый ты человек, - говорю, - человек красивой профессии!

Выпили по фужеру за женскую красоту.

- Вот, - Лекарь говорит, - будь бы у тебя внематочная беременность, я бы тебе живо бы все трубы почистил. – И за какой-то стальной ершик берётся.

- Откуда же, спрашивается, у меня беременность, нешто я – Борис Моисеев какой-нито. Я – однолюб!

- Ну, говорит, - может у тебя опухоль в матке? Может, матку удалить! – и за скальпель берётся.

- Да нету у меня матки!

Взгрустнулось. Помянули матку, но не чокаясь.

- А, может, - Лекарь говорит, - у тебя воспаление яичников, - и за какой-то хромированный серпик берётся.

- Эй, мужик, успокойся, - говорю, - положи серп на место! Мы, Синепупенки, сразу после войны с Наполеоном Гаагскую мирную конвенцию подписали, осуждающую серпов, как оружие массового истреблении мирного населения!

Ну, выпили мы с Лекарем за Гаагскую конвенцию. Тут и Хенесси кончился.

- Хочешь, - Лекарь спрашивает, - текиллы?

- Текила, -говорю, - совсем уж супротив моей жызненной рыбацкой позиции. Это вообще – отпад. Нельзя ли туда для вкуса, - спрашиваю, - хоть хлорки немножко добавить, ежели, конечно, хлорки не жалко?

- Для хорошего человека, - Лекарь говорит, - не жалко! Подожди чуток, к уборщице сбегаю!

Сбегал, принёс хлорки, разбавил. Выпили по фужеру. Вкус, мужуки, я вам скажу, получился – тонкий, изумительный.

- Ну прям, - говорим в голас, - Русский Стандарт, адназначна!

- Очень я к тебе, Дед, проникся тёплым чувством! – Лекарь говорит. – А давай, я тебе хоть с УЗИ помогу. Ждать тебе УЗИ бесплатного в нашей полуклинике – клиническая безнадюга. У нас тут практицски, всё посажина на крутые бабки. Но есть вариант. Тут нам намеднись бесплатные номерочки прислали из Поликлиники при Санкт-Петербургском Университете.

- Нежто им своих больных не хватает?

- А вот, представь, - не хватает. Дело, - говорит, - в следующем. Профессорско-преподавательский состав практицски весь ушёл на укрепление вертикали власти. Студенты ж на занятия не ходят, работают – проживи, попробуй на стипуху. Вот и рассылают номерочки по другим полуклиникам. Ну как, поедешь?

- А чего ж не поехать, - говорю, легко! Петербург-то рядом! Шесть часов лёту! А наш средне-Пушистый мне вполне свободно не побоицца туда командировку оформить. Тем боле, что я токо что дал ему честное путинское –медведевское слово европейскую часть женского населения не трогать, оставить для него. Вощем, замётано, гони, милок, путёвку на УЗИ!

Выпили за мою путёвку в жизнь.

- Счастливого пути тебе, Дед,- говорит Лекарь. – Может, хоть от камней избавишься. А меня, - говорит, - отсюда с нашева Бюробюджану с повышением в Москву переводят. Буду участвовать в проекте века – станем клонировать людей, генетически ориентированных на гражданское общество.

Выпили по фужеру за гражданское общество. Тут, слава Богу, и меня на Албанский бальшак в натуре вынесло:

- Спасибо те, дорогой ты мой! Пиши, пиши ещё на албани! Твари! Жызнина! Буквально, говорю, - с таким умищем как у тебя, не писать, эта – приступна!

Нириальна, - говорю, - какая глыба, какой матёрый человечище!

Сей, - говорю, - разумнае, вечнае, добрае, чистае, светлае!...