Япония. 6 и 9 августа 1945 г... 140 тысяч погибших и более 100 тысяч раненных в Хиросиме... 74 тысячи погибших и 75 тысяч раненных из 286 тысяч жителей Нагасаки... Незаживающая рваная рана и нестерпимая боль японского народа.
Мы знаем многое об этой страшной трагедии, но мы не знаем её саму. Не дай Бог кому-либо из вас увидеться с ней лицом к лицу, как это произошло с четырнадцатилетней девочкой Хасидзуме Бун, ставшей впоследствии поэтессой и описавшей тот роковой день.

[480x327]

Попытаемся посмотреть глазами Хасидзуме на ад, пережитый ею...
"...В тот день я отправилась, как обычно, в сберегательный банк на почтамте, где работала как мобилизованная школьница. В то время все здоровые молодые люди были призваны в армию. Женщины и учащиеся должны были занять их рабочие места. Мне было четырнадцать. Я пришла на работу ровно в восемь утра и остановилась у окна второго этажа нашего бетонного здания, как вдруг — внезапная вспышка света, такого яркого, что мне показалось, будто солнце упало к моим ногам. Казалось, тысячи радуг в одно мгновение взорвались у меня в глазах. Я потеряла сознание.
Когда я пришла в себя, я поняла, что сижу посреди комнаты у столба, подпирающего потолок. Нас учили: в случае бомбежки надо лечь на живот, чтобы предохранить от ранений желудок и кишечник, а также, оберегая глаза и барабанные перепонки, зажать глаза указательными и средними пальцами, а уши — большими. Я старалась делать так, как нас учили, но вокруг была смоляная чернота. И какая-то странная тишина. Я чувствовала, как что-то теплое и влажное струится возле моей головы, и подумала: наверное, это горючее из зажигательной бомбы, попавшей в наше здание — американцы постоянно забрасывает нас своими "зажигалками". Съежившись, зажав глаза и уши, я думала о моих друзьях-школьниках на третьем этаже, которые, может быть, в это время отчаянно пытались выбраться из огня.
Наконец я решилась отвести руки от головы. Кругом чуть-чуть посветлело, и я увидела, что руки мои в крови. Вспомнив об "аптечке первой помощи", хранившейся в рабочем, столе, я поднялась на ноги. Стулья, столы, шкафы — все было разбросано и валялось бесформенными грудами. Случайно я все-таки нашла мой столик среди обломков и только-только успела кое-как перевязать себе голову, как тотчас услышала чей-то крик: "Все прочь отсюда, скорее!"
Один за другим мои уцелевшие товарищи по работе поднимались на ноги и направлялись сквозь задымленную темноту к выходу. Высоковольтные провода проходившей мимо окон второго этажа линии валялись, скрученные, на полу. Один из сотрудников был захлестнут этой железной петлей. Все его любили, называли уменьшительным именем. Теперь он был мертв. У меня по спине пробежал холодок ужаса. Но это было только начало. То, что мне предстояло увидеть в следующие минуты, можно назвать настоящим адом.
Я была осыпана осколками стекла, кровь текла из раны на голове, вокруг меня образовалась красная липкая лужа. Госпожа Томоянаги, одна из моих сослуживиц, вскрикнула, увидев меня, и буквально поволокла в ближайшую больницу Красного Креста. По дороге я видела языки пламени, лизавшие опустошенную землю.
Больница была заполнена людьми: обожженными, с окровавленными лицами, распухшими подчас до размеров тыквы, с лохмотьями кожи, свисающими с ног и рук; людьми, безуспешно пытающимися вправить на место вывалившиеся глаза или внутренности, или просто стоящими с вывернутыми наружу кишками; людьми, обожженными настолько, что было невозможно определить их пол и возраст. Исчез тот город, который существовал еще нынешним утром: не осталось ничего, кроме битого камня. "Что случилось с нашей Землей? Может быть, это страшный сон?" - успела подумать я перед тем, как потерять сознание.
Должно быть, госпоже Томоянаги удалось найти в этом аду врача. "Она потеряла много крови. Не давайте ей спать, иначе она умрет", — и я услышала удаляющиеся шаги. Госпожа Томоянаги стала громко повторять мое имя. Блаженная дремота затягивала меня; мне казалось, что меня уносит далеко во тьму, но звук голоса моей спутницы, возвращает меня обратно. Не знаю, сколько времени я плавала в полубессознательном состоянии. Смутно помню тяжелый шум дождя и гудение неприятельских самолетов над головой.
Кажется, мне суждено было выжить. Убедившись в этом, госпожа Томоянаги оставила меня и отправилась искать своих родителей. Вскоре после ее ухода госпиталь подвергся обстрелу. Иида Ёсияки, шестнадцатилетняя девушка, пришла ко мне на помощь. Она была дома вместе со своей младшей сестрой, когда бомба взорвалась. Она сумела выбраться из-под обломков, но сестра осталась погребенной под руинами. Ёсияки слышала ее голос, но не могла до нее добраться. А дом начинал гореть. "Жарко, слишком жарко! — взывала сестра. Пролей сюда немного воды!" Ёсияки вылила ведро воды туда, откуда слышался голос. "Спасибо, теперь беги! — крикнула сестра. — Спасай свою жизнь!" У Ёсияки не было выбора. Ее сестре было четырнадцать — столько же, сколько и мне.
Весь этот день и всю ночь Хиросима горела. Уже и в больнице ревело пламя: огромные языки огня вырывались из окон. Все, кто мог идти, давно ушли, те, кто мог хотя бы ползти, — уползли. Только мертвые и умирающие оставались на месте. Мы лежали на земле в ослепительном, золотом свете огня, и горячий пепел сыпался нам на лица. Волосы мои тлели.
Всю ночь Ёсияки кружила среди нас, давая жаждущим по глотку воды...
Пятнадцатое августа. Огонь выжег все, что мог, в обезлюдевшем городе смерти. Уцелевшие сооружали себе убежища из обгорелых остатков дерева и искореженного металла. Мы исхудали, многие были изранены, но в сложившейся экстремальной обстановке, казалось, пребывали в шоке и не чувствовали ни голода, ни боли. Никакой помощи — ни продовольствием, ни одеждой, ни лекарствами — не поступало. Позднее мне стало известно, что и американские, и японские власти скрывали правду о случившемся от остального мира: Америка опасалась общественной реакции на свои действия, японское руководство — паники среди населения.
Я бродила бесцельно, как слепая, под палящим августовским солнцем, как вдруг заметила что-то белое и сверкающее среди облаков над окрестными холмами. Приглядевшись, поняла: самолет! Сбросив листовки, он улетел. Я подняла одну из листовок, приземлившуюся поблизости: это было сообщение об окончании- войны. Обессиленная, истощенная физически и эмоционально, я не ощутила ничего, в том числе и радости. Бросив листовку наземь, побрела дальше по выжженным пустырям. Никто больше из моих товарищей по несчастью не обратил на листовки внимания.
Тем не менее мое сообщение произвело некоторое впечатление. Вечером мы развели костер из подручных обломков дерева и, сгрудившись вокруг огня, говорили допоздна и даже смеялись: мы лишились наших долгов, лишились всего, что имели, у нас нет никаких сколько-нибудь определенных надежд на будущее, но мы живы, мы вместе, и это главное на данный момент.
Позднее я узнала, что первая моя спасительница — госпожа Томоянаги — умерла от радиационной болезни..."
В горле застрял крик, когда я прочла ужасающее своей жестокой правдивостью стихотворение Хасидзуме Бун "Маленький мальчик":
Маленький мальчик на окраине Хиросимы,
на поросшем травой плацу военного городка —
что делал он здесь так рано,
в четверть восьмого утра?
Может быть, ловил бабочек?
Вспышка огня ослепила его,
превратила в пылающий столбик,
наземь швырнула,
скрючены ноги, раскинуты руки,
черные впадины глаз — в небо.
рот распахнут в безмолвном крике:
маму зовет,
братьев, сестер, друзей?
Или это агония просто?
Ни единого зуба во рту,
и ногтей нет на пальцах.
И несытое адское пламя
все горит, не стихает, сжирает
обугленные останки
маленького мальчика из Хиросимы.

В ближайшее время я обязательно вернусь к теме ядерных взрывов в Хиросиме и Нагасаки. А пока завершу словами Хасидзуме Бун: " ...Мне хочется верить в человеческую любовь и мудрость. И одна мысль согревает меня: если я смогу внушить следующим поколениям частичку своей убежденности в абсолютной ценности жизни на Земле, мое существование как человека, пережившего Хиросиму, будет оправдано».