Скачать файл [6,23 Мб]

Текст оригинала:

"It's nothing to do with mortality but it's to do with the great beauty of the color of meat." So said Francis Bacon, an artist of the twentieth century, explaining why he painted scenes of gore and squalor. While admiring his sentiment, I would also postulate that Bacon's appreciation for the color of meat made him a connoisseur of the very mortality he pretended to eschew.

I consider myself a connoisseur of mortality. While my millions of brethren and sistren chew, chew, chew their way through whatever offal comes along, inexorable but mindless, I preserve my energies for the sweetest meat: the carcass tainted by fear. The carcass that suffered the protracted death, the agonizing death. Meat crisped alive by fire, meat sliced open by steel, meat with a bullet in its gut.

Here in the slaughterhouse, I dine well.

It is everything to do with mortality. It is the great beauty of the color of meat, of its many colors: the spongy purple of drowned flesh, the translucent rose of fresh viscera, the seething indigo of rot. Bacon must have painted in the slaughterhouse. It is the great beauty of the flavor of meat, of its many flavors.

When we reduce a carcass to bone, we not only reveal its structure; we become composed of its elements. For most of the others, this is a matter of
breaking down proteins and replenishing simple larval tissues. For me it is a kind of catharsis. I take on the qualities of the deceased, I am nourished by his perceptions, and perhaps somehow I aid in releasing his soul.

Consequently, I have lived thousands of lives. I have memorized countless tomes, and written more than a few. I have constructed dynasties, then torn them down or watched them fall. I have been a foetus in a womb and a guru in a cave. I have digested the concepts of "freedom" and "love" and "eternity," and excreted them, over and over again.

Men kill other men, sometimes for sport, sometimes for love, sometimes just sending them to the slaughterhouse to feed still more men -- or, if left too long, to feed me and my kin. Each one thinks he has lived in the worst of times, but nothing has ever been different.

I curl in the slightly damaged brain of a young man who died for no particular reason, after a protracted and honorable hunt. The glistening whorls are dissolving, coming unglued, breaking down into their chemical components. I gorge myself on the primordial soup of his mind. The terrible realization that dawned upon him at the moment of death sharpens the taste.

I become drunk on his flood of experiences and emotions. I synthesize his knowledge. I live his entire life in the time it takes me to eat a path through his liquefying brain. I wallow in his world. I die his weary death.

As always, it makes me glad to be a maggot in the slaughterhouse and not a man.



Мой перевод

«Ничего нельзя сделать со смертью, но можно что-то сделать с великолепием цвета мяса», - так говорил Фрэнсис Бэкон, художник двадцатого века, объясняя, почему он рисует кровь и грязь. Восхищаясь его чувствами, я тоже понимал оценку цветов Бэкона, сделавшую его союзником смерти, чего он так притворно старался избежать. 

Я считаю себя сторонником смерти. Пока миллионы собратьев прогрызают свой путь, какие бы отбросы ни встречались, непоколебимо, но глупо, я сохраняю энергию для сладчайшего мяса: трупа, испорченного страхом. Тело, которое умирало долгой, мучительной смертью. Свежее, почти живое мясо, нарезанное шпагой, с пулей внутри.

Здесь, на бойне, я обедаю очень хорошо.

Можно что угодно сделать со смертью. Цвет мяса прекрасен и имеет множество оттенков: вязкий пурпур утонувшей плоти, полупрозрачный розовый цвет свежих внутренностей, кипящий индиго гнили. Бэкон должен был рисовать на бойне, чувствовать великолепие аромата и вкуса мяса, с множеством привкусов.

Когда мы превращаем тело в скелет, мы не только открываем его структуру; мы становимся его скульпторами. Для большинства других, это всего лишь вопрос разрушения белка и наполнения личиночной ткани. Для меня это сродни катарсису. Я забираю качества умершего, я впитываю его ощущения и, возможно, отчасти помогаю освободить его душу.

Поэтому я прожил тысячи жизней. Я запомнил бессчётное количество книг, и написал больше, чем просто несколько. Я создавал поколения, а потом уничтожал их или наблюдал за их вымиранием. Я был утробным плодом в лоне и гуру в пещере. Я собирал идеи свободы, любви и вечности, и извергал их, снова и снова.

Люди убивают друг друга, иногда ради спорта, иногда ради любви, а иногда просто посылают их на бойню, чтобы покормить таких же людей – или, если прошло слишком много времени, меня и мою родню. Каждый полагает, что живёт в наихудшее из времён, но на самом деле ничего никогда не меняется.

Я извиваюсь в слегка повреждённом мозге молодого человека, погибшего без особых причин, после долгой и честной охоты. Блестящие извилины растворяются, разрушаются среди своих же химических компонентов. Я насыщаю себя первобытным супом из его ума. Ужасное осознание, которое снизошло на него в момент смерти, портит вкус.

Я напиваюсь наводнением из его переживаний и эмоций. Я анализирую его познания. Я живу его полной жизнью, пока мне нужно поглощать его разжиженный мозг. Я барахтаюсь в его мире. Я умираю его утомительной смертью.

Как обычно, я рад, что я личинка в бойне, а не человек. 

Если есть какие-то замечания по поводу перевода, все они с радостью принимаются и текст исправляется:)))