…Когда я пришла с работы и узнала, что его забирают, я растерялась. То есть я давно понимала эту необходимость, но представляла себе это как-то по-другому. А тут – позвонили, договорились о встрече, пришли – и всё уже решено. Даже попрощаться не дали.

Пока чужие люди разглядывали его, прицеливались в двери (пройдёт-не пройдёт?) плевали на руки и потирали ладони, я убежала за ребёнком в садик. По дороге, пытаясь объяснить сыну, что так будет лучше для всех и хоть немного его успокоить, я и сама начала расстраиваться.

А возле подъезда уже стояла машина – «Газель» с откинутыми бортами. На полу в кузове чернела, будто крышка от гроба, отделанная бронзовыми виньетками, передняя резная панель с подсвечниками – брошенная в уголок небрежно.

Возле квартиры движ. Там, завалив это всё набок и обвязав верёвками, грузчики тащили его волоком по полу к ступенькам. И жалобно взвизгивало лакированное дерево, растирая грязь и песок по неровным плиткам лестничной площадки. Это было выше моих сил. Я просто ушла, теперь сижу и изливаю свою тоску дневнику. И пофиг, что стало просторнее в детской комнате. Мне просто искренне жаль, как будто я только что потеряла кусочек чего-то очень важного. Даже более того, отдала кому-то чужому для своих целей…

Ему в этом году 151 год… И много пришлось пережить и повидать, и много сменилось хозяев, и сколько-то ещё сменится? Да, конечно, как музыкальный инструмент оно давно уже значит немного, а без реставрации, которую мы не можем обеспечить ему в должном объёме, совсем недолго ему осталось, но…

А Антоше папа обещал купить электроклавиши. Как по мне – то уж лучше ничего. Ибо никакой электронный имитатор не заменит живого звука старого пианино.

И сейчас запоздало подумалось вдруг, что даже фотографий не осталось...