Со всеми этими голосами в твоей голове, тебе никогда не будет одиноко. Они просто не дадут тебе времени придаться скуке, первому ингредиенту одиночества и, возможно, самому важному. Редко когда задумываешься о подобном, пока не находишься себя читающей старую книгу. Прочитанную и перечитанную сотни раз, со страницами рассыпающимися не только от времени, но и от того количества раз, что твои пальцы касались их поверхности.
Прикосновение времени к твоим рукам – как столкновение с тем древним смыслом, скрытым в старом пыльном фолианте на твоей полке. А ведь ты и завтра возьмешь его в руки, пролистаешь заученные наизусть страницы, так же бережно закроешь его и поставишь на полку до лучших времен… то есть до завтра, что вполне себе вероятно. Каждый день как предыдущий.
Нет значения как ты старался, если завтра тебя похоронили заживо. Еще меньше значения имеют твои старания, если каждое утро, перед самым рассветом, ты хоронишь свое дорогое, ухоженное тело с бледной кожей и идеальными формами в холодное помещение склепа, за десятком печатей, которые спасают тебя от любопытных глаз в редкие моменты твоего чуткого и непродолжительного сна.
О этот инстинкт опеки, который играет в твоей крови, даже когда спишь один. Поднимаешь голову и видишь черную комнату, полную теней, причудливо играющих и кривляющихся в своем собственном театре. У них своя жизнь… и они старательно демонстрируют ее тебе каждую ночь, да и вообще при любом удобном моменте. А за пределами черной комнаты целый мир, не имеющий собственного смысла, питающийся лишь обретенными временными значениями собственных переменных и редкими упертыми точками констант, составляющих каркас всего этого безумия крови и человеческих масс.
Видишь эти горящие на горизонте мосты? Они так и будут гореть до тех самых пор, пока кому-нибудь не взбредет в голову начать тушить… а тогда то они и развалятся окончательно. Они веками могут так стоять. Пока никому нет дела, пока ни у кого нет времени и желания рисковать для того что бы сделать миру одолжение. Одолжение по сохранению его в целости и сохранности, хотя бы какой-то его части, а тем более созданной руками этих бессмысленных созданий.
Со всеми этими голосами в твоей голове, мир будет раз за разом наполняться новой жизнью и даже полное вымирание человества не сможет заставить мир безумца опустеть… мне то поверь, я не раз видела как это случалось. Раз и нет, а тот все время что-то говорил, замкнувши цепи собственного питания-восприятия на призраках прошлых лет, продолжая страдать фантомными болями от несуществующего разочарования по поводу гибели целого пласта собственного воображения. Такое восприятие мира приятно меняет людей, когда они получают вторую жизнь, после смерти их тел, но еще задолго до того, как они начинают подозревать о существовании истинной смерти, а уж тем более о близости таковой. В каждый момент, каждую секунду…
Это почти как та теория хаоса, что раскладывается в твоей голове… скорее это теория поцелуя. Поцелуя вечности, коснувшегося тонких хрупких шей исходного материала. Глины. Человеческой глины и их ребер. В последния раз я видела ребра неделю назад, они мягко, с глубокими эротическим подтекстом прорывали кожу груди и выходили наружу, показывая всему миру то, из чего на самом деле сделаны люди… все эти хитросплетения внутренних органов, обреченных без выходных и отпуска впахивать на человеческие туши, требующие только еды, зрелищ и женских теплых телес, не выспускающих из своих объятия до утра. До самого гибельного рассвета.
Прости, мои мысли теряются, я слишком много времени провела взаперти и не так просто вернуть себе прежний строй мысли. Я не всегда была такой. Далеко не всегда, совсем не такой, раньше все было иначе. Мне казалось, что идея жить и выживать была красивой, своего рода, сказкой, обреченной на счастливый конец и долголетие. А она в итоге повернулась совершенно другим своим лицом. Да, тем самым на котором отразился оскал всей ненависти человеческой расы, все их страдания и муки, в глазах которого только и светились черные как сама бездна алмазы исключительной безумной Тьмы.
Я даже не могу толком сказать была ли моя кровь изначальной или стала такой в процессе долгого погружения в самые недры самой тьмы… в процессе длительного познания собственных потаенных-темных-запретных и так же святых уголков души. Святости во мне немного, сколько же сколько сейчас здравого смысла, столько же сколько в тебе найдется женского начала. У меня путаются руки, пытающиеся порвать кандалы на запятьсях моей силы, это все что я могу. Сидеть, смотреть в небо и говорить в твоей голове чужими словами, мыслями и поступками. Показывать тебе картины того мира, в котором только мне и остается жить, наполняя его фантомами твоего далекого прошлого, моего самого близкого настоящего и всего того, что когда-либо случиться. Но не с нами. И не с кем-то.
Это практически ничего не значит, так же как если бы она сказала тебе, что переезжает из города, а особняк отдает на растерзание вашему клану, или что не придет в театр и ее вечно свободное место можно отдать какому-нибудь выскопоставленному принцу или князю, а на всякий пожарный можно и самому шерифу, ведь он рано или поздно может узнать о том, чем ты занимался последние века своей никчемной жизни в дали от своего театра и всей этой суеты большого города, погрязшего на веки в огнях неоновых вывесок и крови блудниц скончавшихся в героиновом приходе.
Их сердца так невечны, как невечен твой разум. И я – расправа над ним, своего рода палач, своего рода лекарь, а может скорее хирург шизофреник с паранойей в крайней точке своего развития, обернувшийся как раз в тот момент, когда твой рассудок необходимо было вернуть к жизни… или удалить из него нечто совершенно ненужное, непригодное для тебя и неприменимое к твоей схеме выживания. Такой простой и в тоже время совершенно не употребимой для большиства людей.
Живи как живешь, а я посмотрю за ним. Твоим я. Эго. Оно нестабильно, как урановый стержень в процессе неконтролируемой реакции. Его поверхность искажается, вибрирует, покрывается мелкой рябью пугливых мыслей и вновь ощетинивается всякий раз, когда чувствует, что его могут задеть… или увидеть таким какое оно есть. Оно так прячется, что и мне с трудом удалось увидеть его в тени Бездны. На самом краю, где-то там… в районе бессознательного. Нет, осознающего себя как бессознательное, но таковым не являющимся, оно слишком быстро что бы поддаться идентификации со стороны и твоя кома мыслительного процесса и меланхолия всего тела лишь немного замедлили его ход… и все равно… он непостижим.
Спокойной ночи. Я так устала. Весь день сидеть и смотреть на твое опухшее Эго и его попытки установиться на жесткие диски твоего сознания без вреда для тебя самого и потери данных, в которых ты нуждаешься так же сильно, как еж в улитке.