Воскресный день ворвался в меня требовательной трелью будильника... Я долго ждала этот день, и знала, что он принесет мне грусть и осадок... Впрочем, и очищение.
Наверно, я, как и большинство людей вокруг, набожна очень избирательно. Из всего Великого поста старательно соблюдаю лишь Масленицу и Пасху, а то, что между, наблюдаю, сидя перед телевизором и пожевывая мяско... Представители духовенства рассказывают о пользе Поста, физическом и моральном (что главное) очищении, но глядя на них, я ей-Богу, не верю в то, что они вообще когда-либо постились. Хотя, может их по комплекции и проникновенному трубному басу в семинарии берут... Господь с ними. Я о другом. С недавних пор узнав, что в Пасхальное воскресенье на кладбище не ходят (так ли давно мы стали это знать :)))), я каждый год твердо вознамериваюсь, как истинная православная, попасть на кладбище во вторник, следующий за Пасхою. Но работа важнее всегда, и потому совесть меня постоянно потом мучает и гложет...
Вообще, стоит только задуматься... На кладбище следует ходить до 12 часов дня. Считается, что в это время души видят тех, кто пришел к ним… А я очень хочу, чтобы увидели… Это красиво, даже если неправда.
Поэтому воскресное утро Троицы было распланировано еще с зимы. Мой муж никогда прежде не был на могилах моих родственников, и это был акт какого-то приобщения к моей семье, что-то очень тонкое…
Я не испытывала нежных чувств к своему отцу с шестилетнего возраста, когда стала понимать, что не нужна ему абсолютно. Это ранило, обижало и понижало самооценку… Потом я жила, росла и училась на «отлично», чтобы общие знакомые рассказывали ему, что я умница, и прекрасно достигаю всего и без его поддержки. Он завел гражданскую жену, тратил деньги на своих двух детей от прежнего брака и ее двух. Слово «папа» я не произносила больше никогда…
Я видела его потом всего пару раз. Один раз он меня не узнал, пока я не представилась. А второй – подавно. Это были его похороны. Идти на них я не хотела. В то время я служила в армии, и сослуживцы сказали: «Сходи, тебе нужно его простить, а то потом всю жизнь жалеть будешь…»
Военная форма мне к лицу. Накрасив густо тушью ресницы, я улыбнулась своему отражению в зеркале. Я не буду плакать. Это чужой человек, и все там, на похоронах, мне чужие. Я – другая, и не родня им.
Как же это трудно… Я, единственная из всех, рыдала навзрыд. Как много было зла, боли, лжи… И как много стало света и спокойствия в его восковом лице… Мне не нужно было ничего от него при жизни, и уж тем более, мне начхать было на наследство. Сводная сестра все оттаскивала меня в сторону, шепча: «Лена, надо что-то делать с квартирой, пока другие не отобрали». Квартира? Нет, мне не надо. У меня есть. Сестра, ты отца хоронишь. Какая квартира?...
Что ни говори, частица меня умерла и похоронена в тот день.
Прошло 4 года.
… И вот я стою перед заросшей одуванчиками могилой, очень неопрятной. Неловко перед мужем, как-будто он пришел в дом, где неубрано… Сердце сжимается и на глаза наворачиваются слезы. Отец смотрит на меня с портрета на памятнике, а я – его отражение, на него. Это хорошо, если ты видишь… Смотри. Это я. Это мой муж. Я умна и красива. Я счастлива. А ты… Твоя могила в одуванчиках и твоей гражданской вдове совсем нет дела до этого… Одуванчики выдираю я. Та, которая никогда не была тебе нужна. Смотри. Папа.