Дверь закрывается за вошедшим, пока он или она раздевается и усаживается за прибор. Не люблю открытых дверей, даже здесь, если за входящим не воспоследует мягкий щелчок замка, то я начинаю нервничать, косясь в расхлобыстанный проем, пока мой взгляд не почувствуют продавцы. Подмигивая, видно полагая что делают мне одолжение, они прикрывают, но никогда не защелкивают. И я, извиняясь, встаю и закрываю дверь сам, и ад схопывается сам в себя, будто космологическая разница давлений в кабинете и вне вытягивает наружу все незакрепленное. И приступаю к допросу, с пристрастием позвякивая стеклами, пикая прибором, вынуждая попавшихся мне искать разницу в неверных, блеклых, преломляющихся через фильтры в моих мелко дрожащих пальцах изображениях букв, решеток, крестов и звезд. После, ничего вокруг не видя, чуть не приплясывая, я спускаюсь по лестницам моего зиккуратоподобного торгового центра к раздвижным дверям, протискиваюсь через толпу бредущих в разные стороны, разумеется, насколько возможно, уступая дорогу встречным господам.
На улице я курю, бросая расфокусированный взгляд то на карликовый зиккурат через дорогу, то на остановку автобусов возле его изножья, то на клубящееся небо. И на обратном пути ад всегда возвращается, с ревом ветра. Стоп. Почему ветра? Потому что в этот момент я чувствую как на меня обрушивается нечто, сопоставимое по статусу со стихией, мог бы я ответить. Но на самом деле мне кажется что дело в оттенках этого звука. Быстрые, трепещущие хлопки, свист, секундная потеря силы тяжести, невнятный полувой-полувопль. Что-то подобное должен слышать совершающий ритуал Чод, либо падающий с шестнадцатиэтажной скалы. Несколько секунд, я успеваю переступить только через две ступеньки, слишком глубокие, чтобы не иметь собственного названия в архитектуре, и рев окутывает меня как шкура, так что я начинаю слышать происходящее вокруг. Я возвращаюсь, стаскиваю пиджак, переодеваюсь в халат, жду следующей возможности защелкнуть дверь, прислушиваясь сквозь ад к музыке в торговом центре, за полтора года превратившейся из раздражающей в гипнотическую, полную знаков и символов. Так, спросонья вглядываясь в старое прапредково резное бюро, вдруг замечают среди гроздей и листвы лицо зеленого человека.