Эта  Деревня принадлежит Замку, и тот, кто здесь  живет или ночует, фактически живет  и ночует  в Замке.

Франц Кафка, "Замок"

 

Многие книги на этом свете хороши тем, что уводят нас от реальности плавно и далеко, даруя отдых и забвение.

Есть и иные книги, столь крепко напитанные отчаянием, что после прочтения их нам бывает скорее радостно возвращаться к обыденности, переводить дух и жить дальше - все страшное осталось там, за обложкой.

Но редкая книга способна ранить наш разум, ранить настолько глубоко и сильно, что посеянные мотивы и образы, слова, предложения, абзацы начинают прорастать там, внутри. 

Раз за разом, час за часом, мысленно возвращаясь к прочитанному, мы сами помогаем ужасу отыскать путь к нашему сердцу, к нашему мозгу, выскабливая чайной ложечкой огромные карстовые пещеры и лабиринты внутри нас, пытаясь обдумать прочитанное.

  Таков, к примеру, Замок Кафки, только и делающий, что высящийся и остающийся еле различимым в полумгле, ни к чему не обязывающий, холодный, безразличный до наших дел в той же степени, что безразличны и нам его камни и башни. И потому этот замок может казаться изумительно легкой повестушкой, оставляющей разве что мысленную зарубку на спортивном инвентаре - "прочитано".

Неудивительно, ведь на первый взгляд главная темная сила прячется внутри замка, в канцелярии или в покоях графа, но на деле - она рассеяна мелкой солью по окружающим полям и деревенским домикам, влетает в печные трубы и приоткрытые двери из сырого дерева верхом на сквозняке, подбирается к спящим и въедается в них как угольная пыль в ресницы и ногти шахтера. 

  В поступках, провозглашаемых постулатах, принципах, порой и в поступи простых пленников замковой земли и прячется сам замок, лишь создающий иллюзию индифферентности чтобы ослабить попавшую к нему в капкан жертву, уже давно вступившую на хрупкий настил над волчьей ямой, но еще не подозревающей этого.

  Зло замка Кафки - зовите его как хотите: экзистенциальный ужас, столкновение с социумом, безумие, одиночество, и проч. - на деле не имеет лица и ярлыка, может лишь оставаться злым и превращать в зло все окружающее его пространство, на злонамеренность которого мы и ссылаемся, делая глубокий вдох и откладывая книгу подальше, повыше, поглубже, чтобы оно не выбралось оттуда. И даже если мы и перечитываем эту книгу, если пытаемся ее анализировать - мы просто осознаем всю мощь зла и, напротив, беспомощность его носителей, зараженных и пропитанных этой черной солью канцеляров, слуг, крестьян, стариков, лошадей, сугробов, соломенных крыш, деревянного мостика, на котором останавливается землемер, вглядываясь в кажущуюся пустоту укутанной туманом и тьмой замковой горы. Этот замок существует, но где-то вдалеке. Он чужд нам, а мы, вместе с К. чужды ему. И потому испытываем трепет перед грядущим но увы, неминуемым заражением и превращением, перед поглощающими душу и пожирающими плоть мощными решетками на воротах замка, стянутыми губами тьмы.

 

 

Я сижу у распахнутого высокого окна, глядя поверх рва, наблюдаю, как нарастающий прилив тумана вздымается, вспухает, поглощая замок - громадная медлительная волна затмевающего звезды мрака поверх тьмы, с геологической леностью вытекающей из леса,

- и придавливает нас.

Иэн Бэнкс "Песнь камня"

 

  Воистину, трудно заявить о своей любви. Эта, увы, потребность, достаточно часто возникает у людей, и потому более подробно описана и систематизирована. Препарирована и выложена сухой косточкой курочки-пеструшки на салфетку. В той или иной степени абсолютное большинство из вас, из нас, я уверен, встречалось с этой рушащей скалы волной, греющей утробы и морозящей языки. Между тем, есть и более невыразимое чувство, рвущееся наружу, и имя ему страх. Казалось бы, чего уж проще, сказать "мне страшно", когда вам не пришла зарплата или когда вы проснулись где-то на улице, далеко от дома. Возразим, что нет ничего проще чем признаваться в ложной любви.

Добрую сотню раз я писал два_самых_главных_слова в дневнике, но этот раз - особенный.  

  Страх есть самый верный спутник любви. Этот тезис достоин отдельного сочинения, и потому не будем углубляться. Лишь сравним эти душащие, но разрывающие грудную клетку изнутри, сквозящие наружу в каждом вашем взгляде, в расширяющемся или сужающемся зрачке, но невыразимые, настолько сильные и новые, что непригодные к высказыванию человеческим языком слова. Заставляющие бродить вокруг да около, преследовать источник всего этого, но в то же время бросаться бежать за угол и опускать глаза при случайной встрече.

  Несомненно, самый сильный ужас вызывают вещи чуждые и непознаваемые. Истории про красную руку страшнее чем истории про мертвецов-роботов. Истории про затерянные на полярных континентах древние города древних рас страшнее чем стучащий в окошко покойный сосед с окровавленным ртом. Однако, есть и третий основной вид ужаса - это ужас познания. Ужас познания, как и описанная выше любовь может быть ложным и истинным. И если при столкновении с ложным ужасом мы расстраиваемся и подмечаем, в меру своей воспитанности, конечно, что "кто умножает познания, умножает скорбь", и на том все и заканчивается, то при столкновении с истинным ужасом познания мы разрушаемся до основания и отстраиваемся заново каждую секунду, мы кричим криком висельника, но молчим молчанием шторма. 

  Длинное вступление, но необходимое. Так признание в любви мы начинаем с "мы давно с тобой знакомы" или подобной ерунды, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в логике, в истории, в опыте. Что, впрочем столь же необходимо для подкрепления уверенности, сколь бесполезно, потому  как северное сияние не опишешь как вид облаков, пытку не опишешь видом убийства, изнасилование не опишешь видом любви. Можно, конечно, но это было бы не совсем корректно, не так ли?

  Такова книга Бэнкса. Если вы читали только "Осиную фабрику", то даже не пытайтесь сравнивать ее с "Песнью камня". Песнь камня, в первую очередь действительно является песнью, в той же мере, в которой "Евгений Онегин" является романом, а "Москва-Петушки" - поэмой. 

 Песнь камня не наносит рану, постепенно загнивающую при попытке ее почесать, как Кафка, всегда требующий определенной рефлексии для достижения хотя бы примерного понимания его творчества. Песнь камня - это выстрел из пушки вам в поясницу, в упор. Это взрыв, обрыв, пожарное пламя, радостно расходящееся кругами по разлитому горючему, по старым сухим балкам многовекового замка.

К Замку Бэнкса хочется вернуться немедленно после прочтения, сразу же перечитать самые задевающие моменты, но это стремление вовсе не родственно милой нашему сердцу эскапистской литературе, оно вызвано дублем, кольцом, замковым зеркально блестящим рвом, в который превращается сознание.

  В этот замок не только не запрещено войти, герои вынуждены это сделать. Замковые ворота заменены в большей степени декоративной решеткой, запирающейся на ключик чуть больший, чем уместно было бы носить как кокетливый аксессуар на серебряной цепочке.

Замок не прячется во тьме, напротив, тьма наступает снаружи. Герои будто бы пытаются защититься от нее внутри крепости, крестьяне сбиваются в фавелы вокруг крепостного рва. Но со временем становится очевидно, что настоящее зло проникло в замок так давно, что сложно представить. А сложно представить это потому, что в Песни Камня зло обретает плоть, обретает телесность. Тьма, надвигающаяся с заходом солнца, с туманом - всего лишь отсутствие света. Настоящее же зло дремлет внутри каждого, и с готовностью и  неудержимым апломбом поднимает голову при первой возможности. Зло здесь - не инфекция, но паразит, дремлющий цистами своими в наших генах, в наших предках, в наших камнях.

  Злу этого замка нельзя соревноваться в изощренности или степени выраженности с замком Кафки, потому как это зло - истинное. И потому так страшно отрываться от этой книги, потому что она не переносит вас в иную реальность, она просто немножко приоткрывает обертку конфеты реальности текущей, встряхивает киндер-сюрприз человечества, и звуки ужасны. Замок Бэнкса пугает нас пониманием того что насилие в самых физиологичнейших подробностях никуда не делось, просто задремало. И хотя мы с вами, подобно главному герою можем воображать что с насилием уж в наше-то время можно если не соревноваться, так хоть держаться на равных при помощи ума, организованного общества и проч., де-факто крепостной ров замыкается на себя, человек возвращается в скотское состояние при первой возможности и творит вещи настолько отвратительные, что даже попытка фантазировать на эту тему не увенчается успехом с высокой вероятностью, слишком уж чуждо это нам.

Иными словами, второй замок сообщает нам что мы уже мертвы, жестоки, обречены, заражены. Что мы и есть то самое зло, рушащее сам ландшафт, от которого хочется скрыться в хрупком замке цивилизованности.

Но при первой возможности зло просыпается снова.

Ужас перед злом уже сидящим внутри нас, уже не то что планирующем, но совершившим изуверство, понимание того что исключение - всего лишь исключение, а абсолютное большинство разумных и цивилизованных, десять минут назад слушавших как вы музицируете на рояле с радостью подожжет ваш замок вместе с вами, распятыми на флагштоке через полчаса.

Эту книгу больно и страшно читать. Если вы ознакомились с "1984" и впали в отчаяние на недели как и я, то вы примерно понимаете о чем речь. Этот замок - не рана, это жнец, сидящий внутри тебя.

Замок Иэна Бэнкса - ужас, который всегда с тобой.