Звучит поэма влюбленных цистерн.

У кого и что ты все время спрашиваешь, с кем говоришь по ночам?
Тебя, алкоголика, стали бояться даже коты
Потому что такие как ты, скоты,
Ничего в кармане не носят вкуснее ножа.
Тебе двадцать шесть, а рожа уже страшна
Как у покойного президента.

Твоя любимая сказка, и та о поехавшем дураке.
"Служил я царю двадцать пять лет, а не выслужил
И двадцати пяти реп". При этом
Ты смеешь что-то писать о стальной реке, об улыбке в руке,
И не только об этом.

Кто тебе, падла, дал право это все говорить?
Ты не можешь жалеть, ты не можешь людей любить,
Нет тебе лучшей компании, чем покойники да изувеченные.
И какой ты доктор, если вместо того чтоб себя лечить,
Все выдумываешь испытания для своей печени?
Ты лежишь в ночи и простыни все в крови.
Если б тебе их мать не стирала - так бы и плавал словно нахцерер в ней.
Но это кровь не твоя, не твоя, Андрей.
Это кровь дураков, которые тебя, психопата, любили.

А ты еще смеешь грустить "не найдется, видишь-ли, и для маяка населения,
Я уж молчу про город". Еще бы, уебок, таких и правда непросто забыть.
Вроде бы милый мальчик, смешной, а на деле - чудовище
Всего боящееся, бегущее от любого поприща,
Неспособный к труду, к человеческой жизни, ты
Ты наверное вылез однажды из болотной тины, грязи, земли,
Не из женщины.

Такие как ты, уроды, даже если бы и смогли,
Никогда не одобрят землю, но и удобрить ее боятся.
Пол жизни прошло. Больше нечего опасаться
И надеяться не на что. Так что, дружок,
Найди-ка себе поскорее крючок,
Завязывай петлю. Хоть в этом-то ты немного тренировался.

Все понятно уже, и чем дольше ты тянешь,
Тем больнее будет потом, когда оглянёшься.
Сейчас ты хотя бы видишь пальмы оазиса, огоньки бедуинов,
Но твой пункт назначения - это пустыня джиннов,
Ты туда уходишь, откуда уже не вернешься,
Так уходи скорее.
Надеюсь, хоть там тебя ждут.