Чрезвычайно легко не замечать пожелтевших деревьев до октября, или даже до ноября. Особенно, если живешь в городе.
Если живешь в городе, то судишь о времени года по цвету асфальта. Черный или серый, или нет его вообще - не так уж сложно. И даже большие пустоты сверху, не ограниченные домами, даже периодически видимый горизонт - приятное свойство окраин - еще больше провоцируют опустить глаза.
Впрочем, рано или поздно, молитвенно или с наслаждением, с кокетством или с отчаянием подняв глаза ты видишь деревья, и желтые листья, и, испугавшись, поскорее возвращаешься взглядом к асфальту, мотивируя это, например, изморосью, попавшей в лицо, но на черноте горят и проступают как лица приведений эти желтые листья, яркие, ассиметричные.
Письма осени, я заметил их когда диктовал историю болезни,глядя в окно пульмонологической палаты. Все больные смотрели на серый прямоугольник, свет не горел (как в кино или театре) и я тоже принялся смотреть на асфальт, кафель и - листья, листья!
-Телосложение, - и запнулся.
Листья, листья! Значит опять осень пришла, а я и не заметил, а теперь вот вынужден содрогаться, глядя на это месиво оттенков в кронах Миусского кладбища, через дорогу от главного корпуса больницы. Значит опять, для самого себя неожиданно я вернулся к чему-то, еще один браслет, бублик, кольцевая железная дорога. И, значит, придется еще раз оборачиваться не боком, чтобы шевелить воспоминания боковым зрением, как мертвых животных, собранных вместе с листвой в большую кучу в парке, а оборачиваться лицом, всем телом к прошлому и замыкать, замыкать, замыкать колечки, переплетая их между собой, и не знать, что делать с этим кружевом, с этим саваном лет.
Разве что попробовать протащить через еще одно кольцо, как оренбургский платок. А в Оренбурге так тоскливо сейчас, сидишь себе в избе, в крепости, а в окно тебе стучит какой-то приятель, ты киваешь, он входит, а ты может вовсе не ему кивал, а миру за окном. Этим лужам, лошади у забора, опустевшему огороду с торчащими кое-где перьями чеснока, ты принимал это, ты впускал это, а вошел какой-то молодой человек, настолько скверно выбритый, что кое-где на щеках торчат островки щетины. Когда он стоял у забора, пытаясь понять видишь ты его или нет, он казался другом, а теперь какой-то чужой человек вошел, с мокрыми от луж сапогами, снимает их и садится на лавку в темном углу, куда свет от окна у которого ты стоишь почти не доходит, и начинает мучить тебя вопросами или догадками о том, о чем он по сути и представления никакого...
- Андрюш, ну какое? Может, астеническое?
- Нет, пиши нормастеническое.
"И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
...И, значит, остались только
иллюзия и дорога."
И я снова и снова, может быть даже всю жизнь, буду возвращаться к кнуту прошедшего.
Как славно - жизнь все еще кажется мне такой великой далекой дорогой, такой большой и мощной, такой другой.
Но вот что есть память - кнут! Забивающий или гонящий прочь, но кнут. И эти письма, которые я так неожиданно заметил, это как резкий щелчок кнута прямо над ухом,
вы понимаете?
Щел
чок!