Едва очаровавшись Эдгаром По как юмористом,я был глубоко разочарован манной кашей его философских рассказов.Но вот,что сладко:
"Когда я достаточно развлек публику, власти сочли уместным снять мое
тело с виселицы, тем более что к этому времени настоящий преступник был
снова схвачен и опознан, - факт, остававшийся мне, к сожалению, неизвестным.
Много сочувственных слов было, разумеется, сказано по моему адресу, и,
так как никто не претендовал на мой труп, поступил приказ похоронить меня в
общественном склепе.
На это место, по истечении надлежащего срока, я и был водворен.
Могильщик удалился, и я остался в одиночестве. В эту минуту мне пришло в
голову, что строчка из "Недовольного" Марстона:

Радушна смерть, к ней всем открыты двери

содержит явную ложь.
Тем не менее я взломал крышку своего гроба и выбрался наружу. Кругом
было страшно сыро и уныло, и я изнывал от скуки. Чтобы развлечься, я
принялся бродить между аккуратно расставленными рядами гробов. Стаскивая
гробы на землю один за другим, я вскрывал их и предавался рассуждениям о
заключенных в них бренных останках.
- Это, - произнес я, споткнувшись о рыхлый, одутловатый труп, - это,
без сомнения, был в полном смысле слова неудачник, несчастный человек. Ему
суждена была жестокая судьба: он не ходил, а переваливался; он шел через
жизнь не как человек, а как слон, не как мужчина, а как бегемот.
Его попытки передвигаться по прямой были обречены на неудачу, а его
вращательные движения кончались полным провалом. Делая шаг вперед, он имел
несчастье всякий раз делать два шага вправо и три влево. Его занятия
ограничивались изучением поэзии Крабба. Он не мог иметь никакого
представления о прелести пируэта. Для него па-де-папиньон всегда был
абстрактным понятием. Он никогда не восходил на вершину холма. Никогда, ни с
какой вышки не созерцал он славных красот столицы. Жара была его заклятым
врагом. Когда солнце находилось в созвездии Пса, он вел поистине собачью
жизнь, - в эти дни ему снилась геенна огненная, горы, взгромоздившиеся на
горы, Пелион - на Оссу. Ему не хватало воздуха, - да, если выразить
это кратко, не хватало воздуха. Игру на духовых инструментах он считал
безумием. Он был изобретателем самодвижущихся вееров и вентиляторов. Он
покровительствовал Дюпону, фабриканту кузнечных мехов, и умер самым
жалким образом, пытаясь выкурить сигару. Он внушает мне глубокий интерес,
его судьба вызывает во мне искреннее сочувствие.
- Но вот, - сказал я злорадно, извлекая из гроба сухопарого, длинного,
странного мертвеца, примечательная внешность которого неприятно поразила
меня сходством с чем-то хорошо знакомым, - вот презренная тварь, не
достойная ни малейшего сострадания. - Произнося эти слова, я, чтобы лучше
разглядеть свои объект, схватил его двумя пальцами за нос, усадил и, держа
таким образом на расстоянии вытянутой руки, продолжал свой монолог.
- Не достойная, - повторил я, - не достойная ни малейшего сострадания.
Кому же, в самом деле, придет в голову сочувствовать тени? Да и разве не
получил он сполна причитавшейся ему доли земных благ? Он был создателем
высоких памятников, башен для литья дроби, громоотводов и пирамидальных
тополей. Его трактат "Тени и оттенки" обессмертил его имя. Он с большим
талантом обработал последнее издание Саута "О костях". В молодом
возрасте поступил он в колледж, где изучал пневматику. Затем он возвратился
домой, вечно болтал всякую чепуху и играл на валторне. Он покровительствовал
волынщикам. Известный скороход капитан Баркли ни за что не соглашался
состязаться с ним в ходьбе. О'Ветри и Выдыхауэр были его любимыми
писателями, а Физ {28*} - его любимым художником. Он умер смертью славных,
вдыхая газ, - levique flatu corrupitur {От слабого дуновения погибает
(лат.).}, как fama pudiciti {Добрая слава целомудренности (лат.).} у
Иеронима {Tenera res in feminis fama pudicitiae est, et quasi flos
pulcherrius, cito ad levem marcessit auram, levique flatu corrumpitur,
maxime, etc. - Hieronymus ad Salvinam [Нежная вещь - добрая слава
целомудренности и как прекраснейший цветок вянет от легкого ветра, от
слабого дуновения погибает... - Иероним {к Сальвиану].}. Он несомненно
был...
- Как вы смеете! Как... вы... смеете! - задыхаясь, прервал меня объект
моей гневной филиппики и отчаянным усилием сорвал платок, которым была
подвязана его нижняя челюсть.