Нет ничего более жестокого и унизительного,чем милосердие и привязанность.
Чем настойчивее я готовлю мать к моей смерти,тем яснее и яснее понимаю это.
Убедившись в моем лихорадочном,но все же деловом (В.,я каменею,я больше не плачу о мертвых детях,как тогда) отношении к смерти близких,маман высказала мне определенные пожелания. Я готов к необходимому. Но готова ли она? Когда умер ее отец в прошлом августе,хотя я и оградил ее от ужасной агонии,от угасания за несколько недель, от готовности моего деда умереть - как много сил потребовали обязательные венцы и кутья и половина поселка.Слишком,слишком много,чтобы не дать передышки.
Я скучаю по деду. Он единственный в семье,на кого я похож и внешне и характером.
В конце августа я вырежу из заготовленного им же куска мрамора надгробие.Вырежу так,как он учил меня.
Кажется,он последний из родных,кто позволял себе обнимать меня.И единственный,кто хоть чему-то научил.
И даже мой безумный двоюродный брат,который ежедневно стоит перед иконами,пьет и накачивается транквилизаторами,который когда-то,в моем детстве,был таким фаталистично-красивым и умным юношей,даже он не сможет споить меня. И тревожные сны о прадеде-скульпторе,бежавшем из концлагеря и отсидевшем 10 лет в лагерях уже наших,с отказавшейся от него женой - шишкой на местном заводе,взявшем себе в жены другую - тихую и молчаливую девушку из заполярного туземья, и жизнь его после войны и лагеря,и изуродованные пальцы,мастерившие моей матери игрушки из фарфора,и смерть его без шума и печалей - ничто не сможет отвлечь меня.
Я совсем забыл,что я кое-что кое-кому действительно должен.
Я чувствую себя еще более паршиво,чем чувствовал после избиения моего изящного братца и внезапного знакомства с его первой любовью.
С другой стороны,я наконец-то чувствую себя нужным.
Мертвые никогда от меня не откажутся.