Он не сразу был сильным ученым, не сразу стал звездой, не сразу приобрел мировое значение. Но собой он был всегда. Он ровно тот же по сей день.

Так сложилось, что мы попали в одну группу. Он был первокурсником, а я семиклассницей.

Почему-то многие думают, что я была жутко выпендрежным ребенком и всюду приставала к студентам, показывая, какая я умная и как много знаю. Вероятно, они правы. Верно, мелкий ребенок, выросший в среде, именно так обычно себя и ведет среди старших, кто знает меньше.

Но я уже тогда вовсю боролась с самооценкой. И уже тогда моим любимым занятием было самобичевание и самоуничижение. Я точно знала, что все они большие, умные, настоящие, Студенты... а я маленькая, глупая, невоспитанная... семиклашка, которую лишь из милости и по маминым связям допустили поиграть в учебу со студентами...

Я с ними не разговаривала. Только кратко отвечала на вопросы. Со страхом поддерживала светский треп. Никогда не обращалась первой, тем более, что я не знала, как к ним обращаться.

Но они относились ко мне хорошо, хоть я этого и не замечала. Мне казалось, что мое присутствие раздражает и напрягает их. Я чувствовала себя виноватой. Я старалась все свободное от учебы время заполнить монотонным повторением фразы: "Я недостойна..."

Особенно пугало, когда они обращались ко мне с вопросами о бентосе. Да, я знала больше. Но я об этом не просто не догадывалась, я принципиально убедила себя в обратном.

Самой яркой личностью был Коля Поярков.

Я молча восхищалась умом и талантом. Мне нравилось думать так: "Вот с кем я никогда не буду вправе заговорить".
Это было безмолвное слепое уважение.

Еще страшнее было, когда Коля, тот, на кого я даже посмотреть не имею права, не говоря уж о том, чтобы топтать рядом с ним землю, Коля пел мне песенки на староанглийском и читал вслух Догеля. Мне хотелось убежать...

Позже мы пересекались на факультете. Он узнавал мою маму и здоровался с ней. Видел рядом с ней ребенка - и здоровался со мной. Все, на что я была способна - пискнуть: "Здравствуйте, Николай Андреевич". И ужаснуться своей наглости.

Время шло, я росла. Часть той группы повторно проходила практику, я снова была с ними, уже работала самостоятельно над собственной задачей.

Время летело все стремительнее. Я сама стала преподавателем, писала статьи и считалась специалистом. Группа уже перестала узнавать бывшую малышку, проводившую когда-то дни и ночи в безмолвном созерцании макробентоса.

Коля окончил Университет, пошел в аспирантуру. Я поступила на биофак. Не видела года три.

Я не узнала Колю в этом году, когда он пришел проводить занятия в нашу группу. А он... узнал. Он все помнил. Странно. Поймал меня на лестнице и говорил обо всем и сразу, будто мы были старыми добрыми друзьями. А меня на большее, чем "Здравствуйте, Николай Андреевич" на хватило...


И до сих пор я избегаю его. Ибо недостойна говорить с ним. Максимум: "Добрый вечер, Николай Андреевич. Дела хорошо, спасибо. А как тритоны? Как Вьетнам?"

Так странно и неестественно, когда тот самый великий Коля, уже достигший немалых высот и серьезного признания, первокурсный доклад которого называли "докторской диссертацией", тот... Коля... смеется, говорит бессмысленные и никому ненужные комплименты... А я принимаю их, улыбаюсь и поддерживаю оживленную беседу о науке... просто потому, что так нужно. Кому? Зачем?

Зачем? Зачем все? Право же...

Сегодня он пригласил меня в гости.
Я согласилась. Он обещал китайскую музыку и азартные игры.
Зачем?

Они - светлые образы - должны быть далекими и яркими...

Ужасно странно и грустно.

Нет, вздор.

Дикобразы.

Я не хочу.

Никогда.

Ни с кем.

Ни о чем.

Разговаривать...

Я не хочу знать людей. Я хочу не знать. Не хочу помнить.

Я хочу пустоты.