Евгений Евтушенко

Я шел по Иерусалиму,                                                                     
и воздух звенел, как стекло.                                                         
Жарой меня просолило,                                                                        
и совестью пропекло.                                                                          

Шатаючись от упорства,                                                                           
проулок нашел, где Христос                                                         
ладонью о стену оперся,                                                               
молчанием речь произнес.                                                                            

Вот признак, что в сердце есть сердце -                               
стоять за других до конца.                                                                            
Не важно, на что опереться -                                             
но лишь бы на чьи-то сердца.                                            

И столькие поколенья                                                         
от детскости и от любви                                                    
в то самое углубленье вжимали                                        
ладони свои.                                                                       

...В религии я своенравный.                                               
Был бабушкой тайно крещен,                                            
но как пионер православный                                             
всерелигиозно взращен.                                                      

Поэт и священник из Польши                                            
не мог отменить все, что пошло,
но кажется мне по всему -
он сделал, наверное, больше,
чем это казалось ему.

Вначале был слишком политик
и слишком порой однобок,
но в стольких запутанных нитях
запутался бы и Бог.

Он понял - сплетенность религий
нам всем ариаднина нить.
Когда-нибудь кто-то великий
сумеет их соединить.

В содоме политики, денег,
когда неподкупного нет,
поэт - это тайный священник,
нескушный священник - поэт.

Судьбой на распятие вброшен,
убийцу он обнял, как брат,
и даже покаялся в прошлом,
в котором был не виноват.

Над бедностью он не вознесся,
в себе ее с болью носил,
и даже за крестоносцев,
за пакостность чьих-то доносцев,
прощения попросил.

А мы не устали возиться
с оправдыванием чумы.
За наши костры инквизиций
еще не докаялись мы.

Что ждет нас? Пока все мы в яме
интриг, воровства и войны.
Что может спасти? Покаянье,
и неповторенье вины.

Застряли мы в нравственной лени,    
но верую, что неспроста
я чувствую в том углубленьи
тепло от ладони Христа.

4-7 апреля. 2005. Талса, Оклахома

 фото из дневника Zelga