Деревня. Островок: там, где дует ветер тоски и свободы.

[600x450]

Есть в нашей деревне еще одно очень ценно-родное для меня место, под названием Островок. Родное настолько, что чаще всего при слове Россия или Родина я представляю себе по какой-то неразгаданной мной до конца причине именно это место. Если уж я пытаюсь себе эту причину объяснить, то прихожу к выводу, что она кроется в очень русской, деревенской природе места и в том, что прогулки в этот край начались для меня в очень судьбоносном возрасте: лет с пяти.

Островок… Ведь бывают же такие родные места, что чудится, будто никогда не сможешь их объективно описать, поделиться ими, но вновь и вновь мне хочется хоть и неумело, но зато проникновенно выразить на бумаге невыразимое. Островок - явление довольно частое в деревенской природе, создаваемое в какой-то степени рукой человека. В те далекие от меня времена, когда оформлялись границы пахотного поля, вырубались для этого бурьяны леса, и появилось это чудо. Несколько непокорных березок, то ли не примеченных, то ли оставленных из-за своих уж очень крохотных размеров, выжили и начали бодро, нагло и дерзко расти, трепеща листочками от восторга и радости жизни. Березки подросли и стали столь милы и очаровательны, что даже рука рабочего, чувства которого немало загрубели от несладкой жизни и тяжелой работы, не осмелилась уничтожить кокеток, столь искренне радовавшихся малейшему проявлению жизни: лучику солнца, нежному ветерку, ласковому дождику.

Шло время. Юные девицы (их осталось где-то семь или восемь барышень) повзрослели, стали все чаще думать да горевать о своем одиночестве и о своей оторванности от леса, с его шумными забавами и кипучей жизнью. С упреком посматривали они на заброшенное человеком поле, которое уж и не думали теперь засаживать рожью, а лишь изредка косили единственным, оставшимся от колхоза трактором. Униженные запущением, а еще более того покорностью унывшего человека, они мучались от сознания своей беспомощности.

У них оставалась лишь одна достойная миссия – заставить человека задуматься об утраченном. И потому они с тех пор, позабыв о веселье и беспечности, приняли такой мудро-печальный, скорбящий вид. Можно было увериться в эффективности их чар, лишь взглянув на томительную, щемяще-разочарованную боль на лице задумавшегося косаря или грибника, присевшего отдохнуть на низкую, нежно-сухую травку Островка, обдуваемого сквозным ветерком. Может быть, именно за этот упрек я и люблю это место. Ведь когда справедливо упрекают, делая это изящно и ненавязчиво, ты начинаешь допускать, что, возможно, ты и впрямь что-то делаешь не так, что ты ошибаешься. А тишина и некая оторванность Островка от мира суеты способствуют размышлению. Думается здесь легко и естественно, и уходишь словно обновленный и очищенный.

А еще там просто красиво: непривычно низкая, не бурьянистая, а ковристо-нежная, несмотря на некую свою сухость, травка; стройные, идеально черно-белоствольные березки с сильной, холеной листвой; голубизна робко просвечивающего сквозь березовую листву неба; пряность воздуха и согревающая прохлада ветерка.

Все было так же и на этот раз. Вновь после долгих смут по поводу моей нужности миру, мне здесь подсказывают ответ. Да, нужна! Нужна! Нужна! Нужна хотя бы потому, что я и только я знаю так многое про эти места, храню вечно здешние воспоминания. Вот тут была ямка, куда у меня лет в шесть оступилась нога; вот тут мы нашли малыша-косулю; тут был коридор из такой высокой травы - нежно-густой осоки - что в свое время он скрывал меня всю, с головой, и я бегала по нему, колыханием трав создавая ощущение текучести воды. И все это помню только я. Значит, значит, я нужна. Нужна хотя бы для того, чтобы хранить эти воспоминания, время от времени бережно вынимая их из драгоценной шкатулки своей памяти, чтобы удостовериться в их сохранности, полюбоваться ими, а затем, вновь спрятав, продолжать хранить до последнего дня моей стремительно-мчащейся жизни.

С таким обнадеживающим приговором я покидала Островок на этот раз. Впереди долгая, почти годовая разлука, за время которой не раз поздним вечером вспомнится он, Островок, и словно принесет из тех мест запах пожелтевший травы и невянущего счастья.