[550x413]

Беговая… Как родилось это название и что оно означает? Признаюсь честно, я не знаю. Я знаю другое. Знаю, что это волшебно-сказачное место, несмотря на всю свою невзрачную величавость и кажущуюся простоту. Это место когда-то было еще сказочнее, пока не приехали лесорубы и не сделали свою механическую и разрушающую работу. Не просто разрушающую прекрасный березовый лес, привольно устроившийся на нежнейшего зелено-охристого цвета лужайке, но и уничтожающую целую сокровищницу воспоминаний. Сколько городских жителей, прогуливаясь по этому раю, порою казавшемуся им, отвыкнувшим от простой и духовной красоты деревни, слишком идеальным, обретали здесь покой, находили ответы на многие гложущие вопросы и возвращались в город бодро-уверенные, полные сил, хотя и немного таинственно-молчаливые. А сколько деревенских с утречка-утрехонька собирали здесь грибы, собирали быстро и деловито, собирали не ради забавы, а чтобы сделать запасы на долгую белотканную зиму. А сколько тайных свиданий было назначено в этом прелестном уголке, словно молчаливо-согласном хранить тайну ночных встреч, и скольких принимал он на этой своей невинно-зеленехонькой лужайке тел, соединенных любовью или просто здоровой деревенской проказой. И это все, целая сокровищница и хранительница людских чувств, тайн и дум, все это уничтожено в какую-то одну неделю работы могучих лесорубов, послушно выполняющих свою работу, несмотря на то что, быть может, каждый второй из них оставил здесь и свои воспоминания.

Ходить по погибшим, разоренным местам нашей памяти порою слишком больно: вот почему сейчас не так часто встретишь на Беговой грибников или гуляющих. Но меня, бывшую в ту пору еще совсем маленьким ребенком и не успевшую пригреть в своем сердце ту, старую, Беговую всегда радуют походы туда, но уже в рощицы молодой поросли березок да редких сосенок – детишек тех умерших берез-обворожительниц да сосен-красавиц.

Спустишься из дома к ручью, перейдешь полусгнивший мостик да побредешь по уже хорошенько протоптанной тропе, ведущий сквозь страшный своей книжностью лес. Это тот еловый лес, что невольно заставляет вообразить, будто ты оказался в доисторических временах, не знавших человека, а знавших лишь силу и мощь природы. Ели здесь холодные, наводящие ужас своей высотой и стройностью, а также своей природной мощью. Окружил коричнево-песочные стволы елей-истуканов сильный, крепкий и молодо-дерзкий папоротник, достигающий здесь немалых размеров. По правую сторону шумит речонка, хоть и небольшая и неширокая, но бойко-шумная и таинственно-древняя. Извилистая, она словно когда-то отвоевала себе это место, где теперь может гордо и безотчетно бурлить, пениться и играться. Но она почти невидна с тропинки: все вокруг поросло мощным, так и хочется назвать его девственным, бурьяном вперемежку с крапивой. Здесь даже грибы не растут никогда, словно из вредности по отношению к человеку. Вся эта природа создает таинственно-волнующее, но вместе с тем и отчасти уничижающее настроение. Уничижающее оттого, что вся эта природа, словно сговорившись, так и хочет здесь показать своим видом человеку, как он мал, прост, незначителен и не нужен, как он слаб и как уязвим. Я люблю этот лес, он словно отрезвляет и ставит на место. А особенно он мил, когда ели залиты едва проникающим сюда солнечным светом, который хоть неуклюже да ласкает.

Тем контрастнее впечатления, которые вызывает солнечно-березовая Беговая, когда наконец-то выйдешь к ней, покинув мрак елового леса-бестии. Она встречает тебя полянками с мягкой, как шелест волос деревенской девушки-красавицы, травой, сравнительно глубокой, так что в ней утопаешь. Она так и манит прилечь, чтобы, вдыхая запах травы и влагу земли, упереться взором в режущую глаз синеву неба с, будто распростертыми тебе на встречу, облаками-объятиями.

Здесь веет сном и сладкой истомой, движения становятся медленными и вялыми. Но зато голова ясна и легка, думы, даже если они до того момента кружились в голове, терзали ум и сердце, тут же успокаиваются, рассаживаются по своим местам. Воздух, весь пропитанный грибами и полем, рассеивает, обезоруживает, а потом сам подсказывает что и как надо делать, как и зачем стоит жить.

Все почти поле, когда-то приносившее хлеб работящему крестьянину, разделено пополам колеей от дороги. Сейчас оно все сплошь заросло молоденькой порослью берез да редкими миниатюрно-миленькими сосенками, уже колючими, несмотря на своей нежный возраст. Гуляя между березками-подружками, которые словно шушукаются завидя тебя, обсуждают тебя всего с ног до головы, будто великосветские красавицы, с чрезмерной легкостью (порою даже неприятною истовым, азартным грибникам) можно насобирать целую корзиночку подберезовиков. Деревца, всего лишь раза в полтора выше тебя, щедро одарят тебя этими грибами, доказывая, что не зря те носят такое называние – подберезовик: все логично и вовсе незамысловато. Редкие, но все же встречающиеся осинки могут соблаговолить одарить красными истуканами-солдатиками подосиновиками.

Особо красива здесь трава, не мясисто-здоровая, как чаще всего в деревнях нашего края, но какая-то болезненно-сухая, прекрасно-изящная в своей худобе. Она словно появилась здесь под влиянием Нестерова, выросла, сойдя с полотна «Видение отроку Варфоломею». Отчего такой северностью разрослась она здесь? Загадка. Но, окутывая березки, отдавая, пусть порой и неумело, им всю свою ласку и заботу, трава эта гармонично вписалась не просто в пейзаж, но и в жизнь среднерусского края.

Если пройдешь через лесок чуть правее сможешь получить то неподвластное точным описаниям наслаждение от созерцания деревеньки, неуклюже устроившейся вдалеке. Видя отсюда только крыши домов, расположенных в таинственном, лишенном логики порядке, ты невольно чувствуешь ее, чувствуешь ее ритмы, так схожие с ритмами всех деревень. Вон задвигалась точечка: быть может, то хозяйка подоила корову, время-то как раз дойное. А вон там, наверняка, резвится местная детвора, увлеченная своими, лишь им доступными и понятными играми да затеями. Течет неторопливо и словно вяло деревенская жизнь, и ни один чуткий человек во всей вселенной не сможет сказать, что здесь люди живут зря. В их жизни, в этом вечном труде, смене рождения и смерти есть какой-то свой глубоко-правильный смысл; смысл, восходящий истоками куда-то в глубь человеческой мудрости, тот самый смысл естественности и законности смены жизни и смерти, сознание которого делает деревенскую жизнь такой цельной и крепкой. Порой я и сама завидую им и их правде, которую они обрели и к которой, увы, не каждый искушенный горожанин может придти.
Довольный, спокойный, цельный возвращаешься с прогулки. И даже жутко-величавый лес уже не страшен. Только хочется, зная гулкость этого леса и его способность далеко и протяжно разносить эхо, крикнуть: «Вот такой он мой край!», - чтобы эхо прокричало на всю вселенную: «Край…рай…рай…р-а-й».