Текст разросся, уж очень писатель впечатлил. Так что не взыщите. Иллюстрации, кстати, найти в инете просто невозможно, мне тут еще исключительно повезло в этот раз! А первая картинка - это именно такую книгу я и читала, из серии библиотеки всемирной литературы.

Золя: физиология гения.

[200x311]Золя. Натуралистическая школа. Эти слова так часто видишь рядом. Да, он был родоначальником особого, натуралистического направления. Он исследовал душу и сердце людей как беспристрастный хирург, он действовал как гениальный прирожденный психолог. Он выводил таких персонажей, а правильнее сказать, он так их выводил, с такой четкой исследовательностью, что поначалу ее можно было принять за равнодушие и злостное насмехание. Возможно, именно потому так рьяно отвергнут критикой был молодой Золя. Его разнесли в пух и прах, потом принялись просто игнорировать. Даже самые толковые критики не могли поспеть за развитием литературы и мысли и охуливали Эмиля Золя, не понимая, что он творит по зову современной литературы и что он творит гениально.

«Реалистический экран – обычное оконное стекло, очень тонкое, чистое и настолько идеально прозрачное, что картинки, проходя через него, воспроизводятся как живые…Больше всего мне нравится реалистический экран: я ощущаю в нем необъятную прекрасную надежность и истинность». Так метко определил сам писатель свое творчество. Он действительно был реалистом, реалистом проверенным и убежденным. Он мастерски выводил правду на страницах своих многочисленных романов и новелл, делая это с искусством тонкого психолога и непревзойденного исследователя. Он тщательно отбирал материал, готовясь к написанию новой книги, он ходил по местам, которые собирался описывать. Всюду зоркий глаз подмечал самое важное, самую суть; всюду он видел первопричину и закономерность. Художник был верен себе и творил, несмотря на долгое открытое непризнание, порою убивающее начинающего писателя.

«Тереза Ракен». Роман. Любовь, страсть, убийство. Элементы не новы, ново их прочтение. Раздраженный и раздосадованный, Золя вынужден приписать позже предисловие к своей книге, сохраненное в современных изданиях. Книгу освистали, заговорили о «гнилой литературе», с брезгливостью отворачивались от романа, зажимая с недовольной миной нос. Какая недалекость в этом взгляде, и как потом, пережив все и вся, пройдя через не одну экранировку, роман доказал свою состоятельность, гениальность и новаторство. Роман сложный. Прочесть его сродни чувству «обухом по голове». Читается маниакально, как наркотик, без которого не можешь жить. За главными героями следишь, не отрываясь, словно запертый вместе с ними в комнате наедине с духом убитого. Постоянно, как помешанный, гадаешь, каков же будет исход, с отчаянием следя как тают страницы совсем крохотного романа. Вот говорят: другое измерение, параллельный мир. Читая эту книгу, ты словно попадаешь в это другое измерение, ты живешь на другой тональности, на другом темпе, на других чувствах. И каждый раз, когда я отрывалась от книги, мне надо было какое-то время, чтобы придти в себя и вернуться на землю. Несколько глубоких вдохов, и взгляд становился все менее и менее туманно-далеким, спускаясь в реальность. Как правильно говорил сам Золя, он исследовал человека как хирург, как психолог, пытаясь доковыряться до первопричин. Он был беспощаден и правдив, но не как судья, а как наблюдатель, как свидетель. Ассоциации от его романа абсурдно жестки: инстинкт, страсть, сумасшествие, похоть, страх, ненависть, удар, вой, тление, смерть, сила. Видите, слова вовсе не возвышенные и не чувственные, слова страшные и инстинктные, безумные в своей зверости. Коротко и наиболее верно о романе сказал в следующих строках Тэн: «Когда читателя замуровывают, закрывают все окна, ходы и выходы, и он оказывается в необыкновенной истории наедине с чудовищем, безумцем или больным – ему страшно, иногда его даже тошнит, он возмущен автором.…Если вы позволите высказать мое мнение, то вам необходимо расширить рамки и подумать о последствиях». Все верно, все болезненно верно, кроме одного. Не надо ничего менять. Пусть меня трясет, тошнит, сводит с ума. Это только сила книги и творческого пути автора, а не его слабость.

Заходя так далеко и делая такие сомнительные ощущения от книги желаемыми, считаю необходимым отметить, что роман Золя это не та же (из недавно разбираемых) Остен. Про ту можно спокойно сказать – классика (совсем не от слова классицизм, роман реалистичен в меру, но он классика, его можно посоветовать прочитать каждому и каждый, прочитав, скажет – да, это классика, мне нравится). О, нет, не ждите такой вседозволенной читаемости от Золя. Он привередлив в выборе читателя. Он заявляет: «В наше время найдется всего-навсего два-три человека, которые могут прочесть книгу, понять ее и вынести о ней суждение». И он говорит так не столько из самодовольства, он сам подсознательно чувствует, что его книга должна еще найти своего читателя. Одним словом и проще говоря, Эмиль Золя – это на любителя. Кто-то прочтет и скажет: «Фи, какая гадость!» Кто-то упрекнет в грязи и низменности тем. А кто-то, как я, проглотит книги, требуя, как наркотик еще, восхищаясь каждым словом, каждым предложением и увлекаясь героями: ложиться с ними спать, с ними садиться за завтрак и ехать в метро.

И живя вместе с романом (именно что с романом, а не с героями. Привлекают не только они, но все малейшие подробности быта, атмосфера и даже стиль речи автора!), ты участвуешь в его разгадке. Концовка – то было ощущение, до того мною не изведанное. Обычно ты либо предвидишь финал, либо удивляешься ему и находишь неожиданно-оригинальным. В этот же раз я впервые сама пришла к этому финалу. Сама. До самого последнего момента я не знала, как же поступит со своими героями автор, к чему он их приведет, как повернет сюжет. Я терзалась в догадках, я читала именно чтобы придти в разрешению, к моменту когда определенным образом, но да взорвется от натяги плотный узелок нервов. Я не знала, что сделает с Терезой и Лораном Золя до последнего абзаца. И вот когда я подошла к нему, к тому месту, где решится все, я вдруг поняла, каков будет исход и что он единственно верный. Я поняла это в тот самый момент, когда это поняли герои романа. Автор зомбически верно сумел связать и меня с героями одним из тончайших нервов. И вот, когда они поняли, что порвет этот узел только смерть, тогда это поняла и я. И в момент, когда свершилось взаимное самоубийство, я почувствовала, что и моя связь с романом, с героями, тот самый нерв порван. И только теперь я свободна. Это фантастическое ощущение, возникающее благодаря оригинальной гениальности автора. Золя, браво!

[340x376]«Дамское счастье». По сравнению с «Терезой Ракен» этот роман можно назвать скрыто-миловидным и скромно-обоятельным. Таким же, какова была главная героиня его – Дениза. И на мой взгляд, Золя мог вполне не изощряться и не придумывать специального названия, а смело назвать роман в честь главной героини. Ибо несмотря на многоплановость и многохарактерность, она является стержнем романа, ею Эмиль Золя движет развитие книги. Однако книга полна примечательных характеров. Разнообразные, то возникающие, то ускользающие они прекрасны в своей такой живой и правдивой обрисовке. Некоторые, едва намеченные, привели меня в полный восторг своей недосказанной сказанностью!

Еще одной сильной стороной романа я считаю его ремесловую сторону. Помните, я уже начинала эту цепочку среди прочитанных мною французов-романистов, теперь могу продлить на еще одно звено, самое драгоценное, на мой вкус. Бальзак «Утраченные иллюзии»(книгопечатание), Мопассан «Милый друг» (журналистика), Золя «Дамское счастье» (рыночная легко-промышленная торговля). И, быть может увы для Золя, книга вновь на любителя и на ценителя. Я вообще всегда интересовалась и мне легко давалась экономическая география, и, может, потому роман привел меня в не меньший восторг. Когда я начинала его читать после «Ракен» он с самого начал показался мне миловидным, но блеклым. Мне казалось, что он будет читаться спокойно и без излишнего вникания. Как бы не так! Фактически, Золя сделал зарисовку того, как в свое время зародилась мощная машина рыночной торговли и как она поглотила мелких частников. Сделано это на примере Парижа, а следовательно вполне естественно, что на примере мира моды (ну или приземленнее говоря, тряпок). И в чем мне видится сильная, драгоценная сторона именно Золя в сравнении с остальными писателями: он смог ввести эту «профессиональную» часть в роман так, что она слилась с ним, стала словно действующим лицом, а не фоном, не способом, не целью. Здесь этот мощный зверь с разрушительной силой стал равноправным персонажем, ставящим свои проблемы перед остальными героями.

Вопрос, который гложет в какой-то момент Денизу, самый главный и мощный, без которого я не могу обойтись, сродни тем самым вечным вопросам литературы и жизни: прогресс, эволюция или традиции. Рынок поглотил мелких торговцев, он разрушил их жизни. Он не просто разорил их и лишил крова, денег, способа существовать, он свел их в могилу в самом прямом смысле слова. Но так было надо, не было иного пути. Идея создания рыночной экономики, со всеми ее многочисленными уловками (реклама, снижение цен, скидки, возврат товара) витала в воздухе и не могла не осуществиться. Каково же тогда Денизе, понимающей неизбежность и даже положительность этого рыночного процесса в силу его эволюционности и естественности, но как девушке сердечной и милосердной и безмерно сочувствующей разорившимся наивным частникам! Сердце ее терзается, когда она видит их смерть, разорение, разрушение всего их мира, как будто выхватили у них ту опору, на которой те так прочно зиждились. Каково ей?! И что мне лично очень импонирует и кажется даже – не побоюсь этого слова – правильным: в размышлениях и решениях Денизы нет излишнего трагизма, ненужного и совершенно безосновательного надрыва. Ее сердце разрывается, но она рассуждает разумно и естественно. И делая свой выбор в пользу будущего, она в память о прошлом старается сделать все от нее зависящее, чтобы облегчить рабочим, становящимся отныне лишь винтиками в механизме машины-зверя, их участь.

Хотела бы поговорить и об одной из важнейших, на мой вкус, составляющих литературы – о самом языке Золя. В «Дамском счастье» он просто прекрасен. Его описания тканей, обворожительные сравнения материалов с цветами, его тонкое чутье запахов, оттенков, настроений материй так и хочется сравнить с переливами драгоценного камня, если бы это сравнение (меткое по своей сути) не использовалось бы так часто невпопад и не обаналилось вследствие того. Причем, эти описания сознательно резко выделяются из общего текста. Этих длинных абзацев из сложных предложений ждешь, чтобы насладиться мерцанием слога. Ведь согласитесь, все описания, длинные абзацы на страницу читатель либо с зевотой пропускает, либо, не замечая размера и бессюжетности, проглатывает, в зависимости от уровня писателя. Золя для меня был как раз второй случай. Он чертовски превосходен. Причем, он описывает все эти тряпки не с пристрастной восхищенностью дамы-покупательницы, не с безразличной насмешкой мужчины, видящего в этой женской страсти нечто сродни примитивности. Он описывает как эксперт, вновь выступает как тонкий исследователь, человек со стороны, знающий цену вещам.

Это что касается тематических описаний, если же говорить о языке Эмиля Золя вообще, то вновь скажу и здесь, что с такой манерой я еще не сталкивалась, хотя читала немало. Посудите сами: его речь нельзя назвать чистой, кристальной, легкой, простой и незамысловато-милой; ее нельзя назвать постоянно драгоценной, витиеватой и мудренно-завитушной; ее нельзя похвалить за строгость и лаконичность. Она у него подвижная и живая. Порой можно натолкнуться на явные повторы слов или мысли, на неумелое комбинирование и вообще на погрешности. И лишь в своих изысканных описаниях речь его становится идеально-выверенной и драгоценной. И в этом я вижу силу и притягательность стиля Золя. Когда я читаю его текст, я не задумываюсь о языке. Это немаловажно. Я читаю так, как говорю в жизни: по делу, понятно, пусть и не идеально. Когда же возникают описания, я откровенно любуюсь слогом и открыто восхищаюсь. Эта контрастность, эта сочетаемость и есть Золя – своеобразный мастер (готова отстаивать это слово) стиля и слога.

«Ни дня без строчки», - этот девиз Бальзака принял и Золя. Каково было мое удивление, что эта строка, красующуюся призывом к действию на моем письменном столе в деревне (перекочевавшая со временем и на рабочий стол в Москве), красовалась и в кабинете Эмиля Золя! Он как и Бальзак, писал много и много работал. И сейчас, по прошествии какого-то литературно-исторического времени, я только хочу возблагодарить судьбу, что он избрал такой девиз, что он оставил большое наследие, большое и талантливое, живое и вечное. Если по прочтении предыдущих писателей я оставалась более или менее равнодушной, то Золя могу смело причислить теперь к своим любимейшим авторам и спешу, спешу и тороплюсь прочитать еще много его сочинений, которые (я теперь в этом уверена) меня не разочаруют, а также увлекут и покорят, захватят и обогатят.

А в завершение своего разросшегося очерка, в силу переполняющих впечатлений и слов оценки, хочу привести цитату, просто одну цитату, в которой Флобер описывает свои впечатления от «Терезы Ракен» и в которой, по-моему, вся суть: «Только что окончил вашу жуткую и прекрасную книгу.…Еще не могу опомниться! Сильно, очень сильно.…У вас большой талант, и вы смелый человек».