Перед тем как поделиться впечатлениями этого года, выложу недописанные заметки о прошлолетнем Питере. Все равно уже не допишу, а хронологию надо соблюдать, как никак.

05.08.08

[533x400]

Билеты в сидячем дневном вагоне Москва-Санкт-Петербург я брала не столько из экономии, сколько из-за сознательной любви к заоконному пейзажу, интересным и незапланированным собеседникам и возожности позволить себе потратить целый день на думание, разговоры и рассказы Бунина. Все это было в этот раз. Провожать, так получилось, меня было некому, а потому я заранее вышла из дома с необременяюще тяжелым чемоданом на колесиках и ранцем-сумочкой на спине. Чтобы поездка в мой город-влюбленность была насыщена так любимыми мною впечатлительностями и приключениями, собиравшийся дождь хлынул ливнем уже тогда, когда я ехала в троллейбусе до метро. До сих пор не научившаяся пользоваться зонтом, я, приехав неоправданно заранее, могла себе позволить минут 20 постоять под крышей в вестибюле станции метро Комсомольская, рассматривая людей, любуясь зонтиками разных форм и окрасок, прислушиваясь к чужим проблемам, новостям, равно как к ожиданиям и молчаниям. Дождь за это время не ослабле ни на каплю, поэтому ровно через 20 минут я неспешно – от сознания неотвратимости промокания – побрела к Ленинградскому. Промокнув до, как после долгого купания, сморщившихся кончиков пальцев, я встала под навесом на платформе у моего отдыхавшего перед восьмичасовой дорогой поезда и любовалась ливнем с особой остервенелостью срывавшемуся с края защищающего пассажиров навеса. Мне опять чудилась символичность в том, что в город, ассоциирующийся у меня в первую очередь с водой и влагой, я еду промокнувшая, словно посвященная. Пахло почему-то печеными яблоками. В одном вагоне со мной ехала целая компания из подростков и их тренера: очевидно, участвовали в походе или слете. Впрочем, когда я уже согрелась и раскрыла Бунина на когда-то начатой, но не допонятой «Деревне», поняла, что сегодняшняя дорога будет хороша не песнями на гитаре ребят, которые от усталости проспали почти всю дорогу, а от феерического сочетания сидящей напротив меня родительской пары всемирно известного циркача-акробата, красивой в своей старости преподавательницы литературы в Педагогическом имени Герцена и просто полной, жизнелюбивой и свежо-мыслящей женщины, работающей на фабрике в Твери.

Почти все дорогу я подслушивала, я почти не участвовала в раговоре. Наши сидения были на стыке, где две пары кресел смотрят друг на друга: их четверка сидела друг напротив друга, а я через проход у края. Беседа, исчерпывая одну тему, моментально подхватывала другую, порой неожиданную и несвязанную, она равномерно распределялась между всеми говорившими, она откровенничала про свое прошлое, но еще более горячо и небезразлично раскрывалась, говоря о сегодняшем дне. Казалось, что какая-то невидимая искусная хозяйка салона управляет беседой, то успокаяивая, то поощеряя, то подыскивая свежую тему. Они даже устроили до зависти уютную, хотя и незамысловатую, общую трапезу. Я не считаю уместным и нужным говорить обо всем обсужденном, большинство этих тем и так всегда обсуждаются людьми думающими, а главное любящими поговорить: судьба, армия, студенты, литература и искусство, путешествия и новые страны, дети и воплощенные мечты, луна и космос, культы и таинства, погода и здоровье. Эти общие темы раскрывались с необщей оригинальностью и свежестью мнений. Я слушала, иногда через дрему, иногда через бунинские насыщенные строчки. Вмешлалась, когда уже до Петребурга оставалось менее получаса, разговорившись о Карл Марксе и удивив их тем, что его учения частично проходятся в Лондоне на втором курсе моего вуза. Они с таким искренним любованием радовались моей любви и даже пропаганде русского искусства и культуры, выражая это и в улбыках и на словах, особенно при расставании. С тактом хозяйки салона дорога прервала нашу беседу на той формально приятной, но опасной стадии, когда все бесконечно благодарят друг друга и желают всяческих благ.

Пятый год пордряд приезжая в Петербург, я уже не чувствую его новизны и непредсказуемости, хотя каждый раз уже на вокзале захватывает дух и чудятся обязательно будущие музеи, люди, интерьеры и мосты. Обычно меня встречали, а тут я добиралась сама и на новое место, благо оно было в центре, на Адмиралтейском канале. Первые впечатления, словно продолжая дорожное настроение, были от троллейбуса №22. Я с королевской независимостью и горделивостью вошла не в первую дверь с турникетами, как теперь положено всем это делать в Москве, а в широкую среднюю, как раньше. На самом высоком кресле восседала хозяйка – контроллер. Много их я повидаю за этот приезд, но непременно все будут величавы, с красивыми голосами и благодушной готовностью подсказать, напомнить, когда выходить. Голосом звучным и из какого-то совсем детского воспоминания они громко оглашают название остановки, прохаживаясь по троллейбусу. Во время дороги и жадного поглядывания в окошко, уже началось мое знакомство с ленинградцами. Милая женщина лет пятидесяти, уступившая мне удобное место, где я могла разместить свой чемодан, доверительным голосом советовала прятать кошелек поглубже в сумку, соглашаясь с ней своей пример лично виденной кражи привел сидящий рядом с ней дедушка. Я благодарила и не могла народоваться на них, не разучившихся делать добрые советы незнакомым людям, что не мешало мне потом все равно продолжать класть кошелек в открытый карамашек и один раз чуть вовсе не забыть на скамейке у дяди выпрошенный, огромный фотоаппарат.

Пока я искала нужный дом, с восторгом понимая, что окна моей комнаты будут выходить на набережную и одну из трех сторон о. Новая Голландия, я увидела сказочный базар. У огромной помойки, развалившись, стояли и лежали одинаковые, нарядно желтые пакеты полные книг. Я, ни одной помойки в подворотнях москвовского центра не проходящая в поисках уставших и кому-то ненужных старых изданий для пополнения моей домашней библиотеки, замерла, теряя драгоценные минуты и драгоценные, на глазах ускользающие к чужим людям тома. Я была, увы, уже не первой. Здесь была девушка в круглых очках и с умными, тоже круглыми глазами – моя главна «соперница» тоже интересующия искусствоведческой литературой; здесь был пожилой дядечка в смешной кепочке, деликатно выбравший всего несколько книг; были тут и трое мужчин-пьяниц, захвативших уже большую часть богатства для перепродажи. Дальше проснулся инстинкт, и я уже знала, что надо делать, безошибочно улавливая, что ценно, что безынтересно, что уже есть, что не стоит брать вовсе. Не стану хвастать и перечислять все те замечательные издания и просто хорошие, нужные, вечные книги, хозяйкой которых я стала, поэтому, если кто действительно такой же книголюб, как я, приходите лучше ко мне, я вам и покажу, и почитать дам. Умная девочка таки перехватила у меня пару великолепных изданий, особенно по архитектуре Флоренции; дедушка в кепочке протянул мне, улыбаясь, том «Новеллы о любви», который я взяла прежде всего на память о нем; у уже изрядно пьяных, но сообразительных и практичных парней пришлось уже покупать книги, но, согласитесь, замечательные издания по Тропинину, Сурикову, воспоминания Тенишевой стоили гораздо более 50 рублей, которые за них просили безрзличные к содержанию пьяницы. Сложно без улыбки представить себе картину, как я появилась в первый раз у двери квартиры маминой подруги с заискивающе-милой улыбкой и двумя огромными сумками книг. Судьбоносно, что в окна квартиры видна была эта самая зеленая помойка-шкатулка, которая оказалась ровно напротив двери в их подъезд! Вот почему еще не раз вечером, возвращаясь после насыщенной и приятно-утомляющей культурной прогулки по Петербургу, я с удвоенной радостью спешила домой, набирая все новые и новые книги, пока дня через четыре помойка не опустела и не исскякли запасы кого-то очень читающего и доброго, чьи книги я теперь обещаюсь хранить. Возвращалась в Москву я с чемоданом полным книг: я не утрирую, все вещи пришлось сложить в большой пакет (у которого, конечно же, еще на вокзале оторвались ручки), а в чемодан плотно уместить книги и только книги! Еле волоча чемодан к Московскому вокзалу, я не замечала тяжести, сознавая какие я везу богатства. «Девушка, что же у вас там, кирпичи?» - спросил, тяжело дыша, помогший мне поднять в троллейбус мой бесценный клад мужчина. Питерская помойка осталась одним из ярчайших впечатлений и единственно-лучшей для меня сувенирной лавкой.

Уже в первый вечер, не разбирая вещей и не пересматривая принесенных с помойки книг, я пошла гулять по маршуруту, который станет традционным и повторятся будет изо дня в день, каждый раз превращаясь в смесь повторяющихся мест, ямок на набережной, лиц рыбаков и бездомных кранов Адмиралтейских верфей и неповторяющихся небесных этюдов, красивых гуляющих пар и срывающихся с на ночь замерших кранов чаек. Моряк в белоснежных штанах и фуражке, простоявший двадцать минут не шевелясь напротив Академии Художеств, рыбаки, у которых на удочках привязаны колокольчики с ленточками, одинокие фигурки рисующих, установивших свои мольберты на граните набережной – это все было так повседневно для петербуржцев и так свежо, книжно-романтично для меня. Десять дней и добросовестно-рутинное повторение одного и того же маршрута и для меня сделают все это привычным и обыденным, не только не лишая все это богатство образов изначальной романтичности, но только делая его еще более прочным, переходящим в бесценный разряд привычки и воспоминания.