Это цитата сообщения baby-writer Оригинальное сообщение

Повесть пока без названия.

[413x550]

Вздрагивая плечами от весенней предрассветной прохладцы, запинаясь носками кроссовок о плиты, идет по трамвайным путям девочка-подросток. Худенькая, нахохленная, светлые волосы брошены вдоль спины, на бледном личике доживает вчерашняя косметика. Короткие шорты выставили на показ усталые ноги, где на коленях расплываются, вспухая, коричневатые кровоподтеки. Огромная мужская футболка то и дело сползает с острого плеча.
Девочку, раздраженно потренькав, обгоняет первый за это утро трамвай. Она замирает на секунду, решая, бежать ли следом, но до остановки еще полпути, и, обняв себя дрожащими ручками, девочка продолжает путь к дому пешком.

...

Неверным было бы утверждение, что Виктоша являлась исключительно романтичной натурой. Романтик в ней никак не мог дать должного отпора цинику - доверяя своему сердцу и творческому настроению, она, тем не менее, верно подмечала все реалии нелегкой жизни подростка и в душе не строила особых иллюзий. Она любила рассвет и всем существом тянулась к переливчатому прохладному небу, жалея, что не может взлететь, но знала, что тот, кто в этот момент сжимает ее ладонь и вместе с ней восхищается этим вечным чудом, завтра непременно полезет в лифчик. Такова была жизнь, и противиться заведенному порядку, глотая таблетки за запертой дверью ванной, представлялось неразумным. Поэтому Виктоша отвергала руку, равнодушно меняющую ладонь на лифчик, исключительно в случае приступа неодолимого отвращения к ее обладателю.

Полное одобрение такой теории Виктоша получала и от подруги - а уж той во всем можно было доверять, ибо ее самым уникальным человеческим качеством была рано развитая интуиция и какая-то своеобразная житейская мудрость. Возможно, сложились эти качества по семейным обстоятельствам: подруге выпала доля старшей и единственной дочери в суетливом многодетном семействе, подрастающем за высокими стенами бывшей коммуналки. Ватага братишек уже с самого раннего ее возраста и день ото дня все чаще оставалась на сестру, и она с тем самым рано созревшим материнским чувством раздавала необидные оплеухи своим Матвеям, Арсентиям, Еремеям и справлялась в чем-то лучше матери, и даже не раздражаясь могла объяснить, почему многодетные родители так тяготеют к диковинным именам. Саму подругу звали Февронией, но из-за непривычного слуху имени друзья приспособили для нее удобную кличку "Янка", образованную попросту от фамилии Янковская.

Полненькая, смешливая, чуть картавая Янка выгодно оттеняла Виктошу с ее астеничной томностью и некой романтичностью образа. Неразлей вода с раннего детства, с ненавистной, но обязательной музыкальной школы, категорический совместный отказ от которой стал для них первым символом подростковой независимости, они вместе осторожно изучали психологию, культуру, социологию, не только в рамках школьной программы, но и в полевых условиях спальных районов Москвы. Постепенно взрослея, они превратили свои отношения в образец настоящей мужской дружбы, когда любая просьба друга выходит на первый план, а ошибки без истерик прощаются за стаканом вина, и чуть надтреснутый мир скрепляется твердым рукопожатием, при этом добавляя в эту дружбу обязательный элемент девичей нежности и тот глубинный уровень эмоционального понимания, которого иногда так не хватает мужчинам.

Родители обеих твердо отказались переводить подруг в одну школу, рассудив, что это непременно пагубно отразится на учебе, но в качестве компромиса предоставили им достаточно свободного времени для ежевечерних прогулок, с каждым годом отдаляя час обязательного возвращения домой. И девочки с лихвой отыгрывались за упрямство предков, используя вечерние часы на всю катушку - в клубах, в парках, во дворах, заводя случайные и опасные знакомства, а потом с хохотом и сладким страхом убегая от через чур навязчивых кавалеров. Виктошин циник кутил и бесновался, цепляясь за любую возможность удовлетворить самые острые подростковые желания - на халяву выпить, покурить и урвать побольше внимания от противоположного пола.

Постепенно их жажда адреналина поутихла. К своим пятнадцати они чуть посерьезнели, оставили лихой риск и заинтересовались извечными девичьими ценностями - бесчисленным множеством романтических переживаний и построением стабильных отношений с непостижимыми, инопланетными мальчишками.

...

Антон считал Виктошу ледышкой, хоть и обожал. И был прав, ее действительно начинала пронизывать ледяная неприязнь, когда тот своими щенячьими глазами заглядывал в ее зрачки.

"Бррррр... Такой идеальный! - жаловалась она Янке, - Он правильный до неприличия! Его обожает моя мамочка, мне завидуют одноклассницы... А меня от него тошнит!"

В Антоне было все, что только загадывает школьница, думая о принце. Спокойный, рассудительный, заботливый, сильный, недурен внешне и вовсе не обделен умом, а главное, остроумием, еще будучи старшеклассником имеет приличный заработок, массу серьезных увлечений и перспективных знакомств, и прочее, прочее - волшебная картинка! Но Янка не особенно удивлялась отношению подруги, ни минуты не сомневаясь, что если бы Антон вел себя с ней так же, как с другими девушками, если бы привычно держался образа недоступного красавца, Виктоша была бы от него без ума, как и добрая половина Янкиных одноклассниц. Но на беду, Антон успел влюбиться первым...

Виктоша была впервые представлена Антону и другим Янкиным одноклассникам, когда все вместе они отправились в ночной клуб, просто так, без повода - танцевать и отмечать выходные. Пьяная Виктоша хотела двух вещей: курить и целоваться. Когда целоваться было не с кем, всегда выручала подруга, поэтому Янкины губы были Вике отлично знакомы. И после трех тостов за знакомство Виктоша выбралась с диванчика и потянула Янку танцевать.

Янка тоже была пьяна. Тогда пропадала вся ее материнская нежность и рассудительность, как не бывало, и Янка становилась развязной, даже похотливой толстушкой со смешинкой в зрачках.
Они закружились прямо у столика, переплетя волосы, пальцы, губы; одноклассники засвистели, довольные остреньким представлением. Напрягся один Антон, поднялся, разжал Янке пальцы и унес Виктошу обратно на диван. И пока Янка растерянно соображала, тот уже во всю целовал Викино лицо сам.

На следующий день Антон набрал ее номер первым, когда Виктоша едва оправилась от похмелья и еще не успела задуматься, позвонит или не позвонит тот странный мальчик, как его там зовут. Он позвонил и позвал пройтись, обещал полечить, накормить и приласкать. И на встречу Виктоша шла уже полностью подкованная всей информацией об Антоне, какую только могла дать ей Янка. И про все его лучшие качества, и про то, что он настоящий принц, и про то, что принцессой стать еще никому не удавалось.

Внешность Антона совсем не разочаровала Виктошу, с ним было приятно пройтись и ловить завистливые взгляды. Но и искорка никак не проскакивала. С ним было интересно, спокойно, но уж очень часто и назойливо он заглядывал ей в зрачки, касался щек влажными ладонями и называл с этаким торжественным обожанием - Виктория. На втором часу прогулки Виктоше уже было обещано знакомство с будущей свекровью, когда та вернется с юга, совместная поездка в Бельгию на Новый Год, а пока самое нежное и преданное сосуществование двух любящих сердец - Виктории и Антона. Виктория слушала вполуха, глядела под ноги и чуть заметно улыбалась, а внутри ее шла кровавая, мучительная битва, без пленных и компромиссов. Когда же Антон отвез Виктошу до дома на такси, перед этим вручив трогательный цветок с сине-фиолетовыми бутонами на прямом, длинном стебле, циник все-таки вышел победителем из этого поединка, а побитый и раздавленный романтик, презрительно отплевываясь, забрался в самый дальний уголок Виктошиного нутра и принялся изредка оттуда поскуливать.

Дома Виктоша объяснила отцу букет, рассказала маме о новом ухажере и обещала им обоим привести и представить Антона, чтобы они дали добро на их поздние прогулки. Когда с официальной частью семейного вечера было покончено, Виктоша сосредоточено принялась копаться в себе, пытаясь обнаружить хоть малюсенькое оправдание такого несправедливого насилия над ее обиженным романтиком. Циник, занявший главенствующую позицию, уверенно заявил, что раз само в руки плывет, то грех не взять. А вдруг целуется он хорошо. Романтик поскуливал из угла, что принимать подарки у человека, которого даже обнять в благодарность не хочется, это как-то совсем мерзко. Тогда циник великодушно уступил: ну если окажется, что целуется отвратительно, то он сдается и не станет настаивать. На том и порешили.

Целовался Антон напористо и слюняво; первый раз Виктоша даже сплюнула, не удержалась. Только подлый циник не желал сдавать позиций и объявил свое обещание не имеющим силы, а поцелуй не таким уж отвратительным. Уж очень цинику нравилось, что теперь у Виктоши есть настоящий парень, к тому же почти настоящий принц! Постепенно Виктоша нашла самый подходящий образ для своих встреч с Антоном - образ томной ледышки, снисходительно принимающей ухаживания, и без страсти, изредка, проявляющей благосклонность в виде легких объятий. Антон, будучи самым настоящим страстным скорпионом, серьезно страдал от Виктошиной холодности, лишь иногда решаясь со всей силы прижать ее к себе и завладеть ее ртом. В такую проблему несовпадения темпераментов был посвящен один только близкий друг Антона Денис, который с присущей ему невозмутимостью умел волшебным образом, с легкой иронией в голосе, успокоить: "Трахаться, что ль, не любит... Значит, будет верная. И тебя никто не обвинит, если что..."

И будучи без ума от Виктошиных нежных прядей и царского надменного взора, Антон не заметил другого, пристального и пораженного взгляда, которым с первой секунды знакомства уставился на принцессу близкий друг Денис.

А Виктоша увлеченно играла в Снежную Королеву! С друзьями Антона держалась любезно и приветливо, улыбалась шуткам и жаловала заинтересованные взгляды, Антон же ни разу не был допущен даже до ледяной щеки. Виктоша не запомнила и половины имен, но хорошо прочувствовала липкую женскую зависть, брызгами обдававшую ее из под ресниц остальных девчонок. Циник купался в этой зависти, ликуя, и даже романтик на время забыл скулить и затаил дыхание - так высоко надо всеми парила принцесса Виктория! Уже дома Виктоша с удовольствием подвела итог: от нее в восторге все друзья Антона и ее ненавидят все поголовно девушки в его окружении, кроме преданной Янки. Циник ухал от гордости, романтик же предпочел промолчать. Он, сам того не подозревая, набирался сил для реванша.

...

Раздался звонок.
Странный голос - странный, но манящий - называл ее по имени. Он говорил медленно и тихо, этот голос, чуть растягивая слова, шажок за шажком подбираясь к самому Виктошиному сердечку.
Звонил близкий друг Антона, Денис, с какой-то вечеринки. Виктоша смутно помнила его - он был то ли худеньким и темным, то ли кудрявым и светлым. Только этому голосу не нужно было лицо - он был сам по себе, взволнованный, но решительный, чарующе ритмичный, со сказочными мурлыкающими интонациями - голос усмехающегося зверя.
- Ты, наверно, не поверишь... Я и сам не верю, что сейчас это скажу. Никогда не чувствовал такого раньше, я боюсь ошибиться. Но мне кажется, что я тебя люблю.
- Немножко неожиданно...
- Я понимаю. Поэтому позвонил через три дня, а не на следующий. Я когда тебя увидел, я прямо чуть не умер. Подумал, кажется. Но нет, это не так, я три дня как неживой. Тебя хочу.
- Мне как-то странно это слышать...
- Странно? А мне казалось, тебе должны каждый день звонить и говорить "люблю", разве нет? И знакомые, и незнакомые.
- Но ты ведь друг Антону, как же ты себе это представляешь?
- Что представляю?
- Нас...
Она говорила с ним минуту, но слово "нас" уже жило в ней. Оно прозвучало так легко, будто этот голос в трубке из чужого за эту минуту стал родным и ничто на свете больше не должно было перемениться. И ничто не сможет помешать ему ею завладеть.
Голос все понял и тут же стал чуть уверенней и задорнее.
- Я не думаю об Антоне. Это неправильно, ага. Но не могу думать ни о чем, кроме твоих волос. Ты ничего сейчас не отвечай, хорошо? Я все скажу тебе в глаза, когда мы увидимся.
- Когда?
- Когда... Антон приглашает всех в гости на выходные, родители уезжают отдыхать. Паршиво пользоваться моим положением... Но он шепнул мне, что ты будешь там.
- Он не звал.
- Значит, позовет. У меня сердце обмирает при мысли, что я увижу тебя еще раз. Я скажу тебе все это снова, ладно? Прямо в лицо, скажу, что это правда, чтобы ты поверила. Если хочешь, я буду кричать!
- Не надо кричать, ты обидишь Антона.
- Я готов кого угодно обидеть. За тебя.
Виктоша опустила трубку - ее словно колотил озноб. Было удивительно приятно, и вместе с тем нестерпимо жутко: что за человек может позвонить и сказать такое незнакомке... особенно, если она девушка его лучшего друга?

...

Надо ли описывать, с какой тщательностью Виктоша собиралась на вечеринку к Антону - не ради Антона. А ради мальчишки, внешности которого не помнила, а знала только имя и то, что до изнеможения хочет слушать его мурлыкающий голос.
Он задерживался. Остальные ребята были в сборе, и уже разбежались по разным комнатам изучать антонов компьютер последней модели, разливать пиво, выбирать диски. Виктоша чувствовала, что каждая минута ожидания забирает у нее частичку жизни.
Он задерживался.
Почему? Он не придет? Тот звонок был просто пьяной шуткой...
И даже не у кого спросить! Виктоша спряталась в спальню и забилась в угол дивана, прижав ледяные пальцы к обмирающему сердцу. Вроде, приходил Антон и звал в кухню, вроде, прибегала Янка и тормошила за плечи; но лишь в момент, когда в общем гуле голосов Викино ухо различило его бархатную речь, будто спала тягучая пелена: он здесь!
Денис показался в дверях спальни и замер на пороге - глаза в глаза. Чужое и любимое лицо, незнакомый и обожаемый взгляд, непривычная и родная ухмылка в линии рта. Он оказался темноволосым, смуглым и худым, но поджарым, как молодой леопард: вроде бы еще котенок, но под кожей уже видны крепкие и опасные в своей силе мускулы. Рядом с ним статный и широкоплечий Антон казался просто увальнем.
Одна только проницательная Янка подметила моментально разлившееся в воздухе трескучее напряжение и молчаливую паузу, в течение которой с Викиного лица уходила краска, оставляя одни огромные, застывшие глаза, и неловко замялся в дверном проеме Денис.
Денис тихо поздоровался и прошел к окну, не отрывая глаз от бледной Виктоши. Завел светскую беседу с Янкой, шутил над щегольской рубашкой Антона, интересовался программой на вечер, а Виктоша молчала, боясь прервать чарующее журчание его речи. Наконец, Денис двинулся к выходу, вполоборота опять глянул на Виктошу, и, ударяя слова, произнес:
- Я на лестницу курить.
Янка вскинула брови, наблюдая, как подруга вылетела следом, на ходу надевая босоножки. Тяжелая входная дверь пропустила ее на прохладный лестничный пролет, где ждал Денис, и скрыла от глаз.

Остановились у стены. Он не стал брать сигареты из протянутой пачки, а сказал с нежным укором:
- Я же не курить сюда шел.
Виктоша закурила одна; оба глядели в пол, и только их пальцы осторожно соприкасались, готовые в любой момент отдернуться при малейшем шорохе входной двери.
- Это была правда. И я готов повторить все еще раз.
Сохло горло. Романтик, ликуя, бросал цветы на могилку циника, а Виктоша шепнула:
- Это же нечестно, да? Мы не можем так обидеть Антона.
Денис еле слышно выдохнул с облегчением: больше не нужно слов. Она согласна.

На следующий день Янка с утра набрала Виктошин номер и потребовала объяснений. Счастливая подруга рассказала и про странный звонок, и про волшебный голос, и про долгие часы укоризненного самовнушения, результаты которого были напрочь уничтожены одним лишь взглядом на Дениса.
Дрожа голосом, сбиваясь, краснея, она рассказывала, как провели на лестнице больше получаса, не в силах вернуться в квартиру, пока Виктошу не увел Антон; как она бродила, словно в тумане, и не слышала никого - только Дениса; как они сожгли все мосты, поцеловавшись прямо за спинами всей честной компании во главе с Антоном, в то время как те увлеченно смотрели мультик на мониторе...
- У него губы нежные-нежные, Янк, пугливые. Неумелый немного и робкий... Правда я плохо помню, страшно было, аж колени тряслись! Как теперь быть, Яночек? Нельзя так... Антона жалко, но мне так противно его видеть теперь!!!
- А он так ничего и не заметил?
- Да кто его знает. Он странный, мог и промолчать. Денис говорит, надо сказать. Но у меня язык не повернется.
- Пусть Денис сам скажет.
- Надо бы обсудить, но ты знаешь, мы разговариваем только по телефону. Встречаемся - и у меня слова в горле застревают.

...

Антон использовал любую секундочку, чтобы побыть рядом со своей принцессой - пусть даже в ущерб учебе. Поэтому каждый день Виктоша возвращалась из школы не одна - ее провожал, бережно держа в руках изящный Викин рюкзачок, довольный Антон. Одноклассницы уже устали чесать языками за их спиной - никто и предположить не мог, где эта скелетина Вика отхватила такого умопомрачительного красавца.
А Вика не видела завистливо сморщенных носов - она еле сдерживала отвращение к бедолаге-красавцу. Еле сдерживала, особенно когда Антон касался кончиков ее пальцев своими, как это делал Денис. После каждого поцелуя из Виктошиной груди рвались жестокие слова, но их останавливал собачий взгляд "принца".

Весна разгулялась, стремительно прогревался воздух, и так же стремительно поднималось настроение Антона, когда он шел встречать Виктошу в пятницу - с юга вернулась мать и уже была ошарашена новостью о будущей невестке. В субботу планировался скромный семейный ужин, на котором Виктория будет официально представлена его родителям. По этому поводу - а может, и просто так - Антон нес за уши большого голубого зайца с крохотным носиком-сердечком. Заяц мягко хлопал его по ноге плюшевой попой в такт шагам.
Показался еле различимый из-за распушившейся листвы школьный двор, где по подсыхающим лужам носилась ребятня. До конца последнего урока Виктоши оставалось не меньше пятнадцати минут, поэтому Антон насторожился, увидев мелькнувшие среди пестрых школьников светлые пряди Виктории. Она была одета совсем по-весеннему - ново, легко, ярко, и хохотала над чем-то, откинув голову. Только в тот момент, когда ее глаза встретились с глазами Антона, улыбка пропала с лица, а рука резким движением тронула за плечо стоявшего спиной к Антону темноволосого парня. Антон узнал его со спины - непонятно откуда там взявшегося Дениса.
А когда увидел его решительное каменное лицо, понял все. Если бы голубой заяц мог говорить, то закричал бы - так сильно пальцы Антона сжали плюшевые уши...

...

С того дня, когда они осмелились объявить о своем предательстве, Виктоша и Денис никогда больше не обсуждали Антона. Даже то, что у него появилась девушка - их тихоня-одноклассница - Виктоше сообщила Янка.
- Олька - самая настоящая "мамочка", - рассказывала она - Даже делает ему бутерброды в школу с вечера! Сюси-пуси всякие, Тошенька то, Тошенька это.
- Ну, он хоть счастлив?
- Морда довольная, как у котяры. Особенно когда она его за щеки треплет. Все наши девки зубами скрипят от ревности!
Сама Виктоша приняла эту новость совсем без ревности, но с досадливой грустью. В отличии от нового романа ее бывшего принца, их с Денисом отношения никак не складывались. Он не умел обращаться с девушкой, считая ее скорее приятелем, чем хрупкой нимфой. Порой в день свидания Виктоше приходилось самой приезжать к дому Дениса после трех часов безрезультатных звонков на домашний телефон, отыскивать его, мокрого и замурзанного, на футбольном поле и еще час ждать, сидя на чужих куртках у забора, пока любимый набегается с такими же чумазыми пацанами. Потому что он не мог их подвести. Для прогулки оставалось минут сорок, и все их свидание Виктоша не могла обнять Дениса, чтобы не перепачкаться в подсыхающей на его одежде земле. В такие дни она непременно опаздывала домой, где мама обещала позвонить Антону и пожурить за то, что не возвращает дочь вовремя. А пристыженная Виктоша в который раз не находила слов рассказать родителям, как поступила с их любимчиком Антоном, вместо этого передавая от него привет.

Холодная голова и своевременные подсказки скептичного циника раньше помогали Виктоше сдержанно и умно вести себя в отношениях, но на этот раз, оглушенная восторженным мартовским пением романтика, она не знала осторожности. Она обожала хамоватые шуточки Дениса; она не заботилась тем, что вдвоем им частенько не о чем говорить, наоборот, звала это взаимопониманием, для которого не нужно слов; своеобразную манеру Дениса настоять на своем - просто сделать по-своему, никого не спросясь - воспринимала, как мужественность и решительность; за постоянные загулы с приятелями с одобрением называла его компанейским, а чрезмерную скрытность Дениса считала загадочностью. Кроме того Виктоша знала, что весть о злом поступке Дениса по отношению к Антону уже разнеслась по всем их общим друзьям и многие из них, стремясь поддержать обиженного, прекратили с Денисом всякое общение. Это ей казалось наивысшей степенью жертвенности, на какую только мог быть способен молодой человек ради своей девушки - потерять друзей.

Впрочем, обладать всеми этими качествами Денису было и не обязательно. Одна его кошачья манера жмурить глаза и томно, урчаще растягивать слова была для Виктоши всем - и воздухом, и пищей. Возможность глядеть на его смуглое натренированной тело, когда он в яростном порыве бросался на ворота противника, а после, в пыли и каплях пота, довольный и слегка пьяный от усталости медленно-медленно подходил к ней - только к ней! - полностью искупала неловкость от необходимости торчать на футбольном поле среди незнакомых девиц и мальчишек и обиду от неудавшегося свидания.

Зато Виктоша полюбила прощания. Нет, не сам его факт, а тот час или два, когда они, не в силах расстаться, сидели на лестнице в подъезде: сначала тесно прижимаясь плечами, ладонями, висками, потом, вынужденные расходиться, шагали друг от друга на пару метров и замирали - он у двери, она у лифта - и оставались там еще на полчаса, глаза в глаза, еле слышно шепча друг другу: "Иди сначала ты, я не могу!"... Разогнать их мог только строгий голос Викиной мамы, по телефону приказывавший немедленно возвращаться домой. Денис же выезжал обратно в свой район на последнем трамвае.

Только живучего циника остановить было невозможно. Он выкарабкался-таки из своей свеженькой могилки и по-собачьи встряхивался, а смачные комья земли с его клокастой шкуры летели прямо в романтика. Чем занимается Денис, когда Виктоши нет с ним рядом? Его бывшая девушка - Ларочка - оказалась настоящей красавицей... Что он имеет в виду, говоря, что они теперь хорошие друзья? Почему Денис иногда по несколько дней не звонит - может, он вовсе и не скучает?...

Виктоша стала замечать: если не набрать его номер самой, то звонка от Дениса можно не дождаться и неделю. Попробовав раз пожаловаться на это Янке, она зареклась вообще никогда не поднимать эту тему: заботливая Янка тут же перезвонила Денису и грозно потребовала отчитаться, почему он так себя ведет с ее дорогой подругой. Денис отшутился, а потом перезвонил Виктоше и зло выговорил ей, что не намерен слушать указания от посторонних, что если бы Виктоша хотела, то давно бы позвонила сама. И пропал еще на неделю.

Что такое ждать звонка от любимого - не самое ли острое чувство для пятнадцатилетней девчонки? Кажется, вся душа прилипла к телефонной трубке, а глаза так и норовят глянуть в ее сторону, поторопить ее гладкую пластиковую спину: звони же!!!
Ожидание звонка стало для Виктоши ежедневным ритуалом: она влетала в квартиру из школы, бросала в угол рюкзачок и сразу хватала трубку. С ней она садилась за стол обедать, с ней щелкала каналы телевизора, с ней открывала тетради для домашних занятий... В однообразных упражнениях по алгебре она видела только сочетания цифр, повторяющие числа из телефонного номера Дениса, а пронзительная любовная лирика мудрых классиков делала сердцу сто крат больнее: вот она, здесь, эта проклятая любовь! Стекает с ресниц и звенит в ушах!

Казалось, больнее уже не будет - за две недели ожидания Виктошины нервы измотались до предела. Но она верила, что в день своего рождения она непременно услышит Дениса, он просто тянет время, чтобы красиво помириться. Раньше она теребила Янку, выясняя, чем был занят Денис в школе, не сказал ли что-то о Виктоше, не замечен ли с какой-то другой девушкой. Янка же неизменно отвечала, что Денис ни словом не обмолвился с Янкой все это время. Теперь Виктоша прекратила все разговоры с подругой о Денисе. Просто ждала - не праздника, не подарков, не нового витка жизни, а хотя бы коротенького сообщения на мобильный с самого дорогого номера на свете...

...

Вечером Виктоша отменила прогулку с друзьями, сославшись на организованный мамой праздничный ужин в кругу семьи и заверив, что отметит с ними праздник в выходные. Маме же по телефону пообещала не задерживаться очень долго и не слишком много пить. И вышла из дома одна. Через полчаса, впиваясь ногтями в ладони и то и дело глубоко вдыхая воздух, чтобы справиться с подступающими слезами, она подходила к дому Дениса. У дверей она выкурила две сигареты, прежде чем ей удалось, наконец, проскользнуть в подъезд вслед за поддатым улыбчивым дяденькой. На темной щербатой лестнице Виктошу обдало невыносимым страхом: нужные слова не приходили на ум, даже мысли куда-то делись, одно душное предчувствие плохого.

Виктоша отошла к мусоропроводу и выкурила еще сигарету. Когда кашлем стало сводить гортань, она последним усилием воли, рывком шагнула к двери и нажала звонок. Потом еще раз. Когда ждать ответа показалось уже бессмысленным, она отошла обратно к лестнице, села на верхнюю ступеньку и, наконец, заплакала.

...

Янка подтянула Виктошу к невозмутимо-белому краю унитаза и подхватила пальцами чуть было не окунувшиеся пряди. Пока поникшее тельце булькало и содрогалось над мутной водой, Янка уничтожила на кухне все следы недавнего отчаяния, а после принялась поить Виктошу из стакана.
Через час дрожащими ладонями Виктоша приняла из рук Янки кружку горячего чая и, пристыжено спрятав лицо в пар, начала рассказывать.

Как она просидела допоздна у его подъезда в каком-то ступоре, не зная, куда идти. И как, наконец, он появился и прижал ее к себе, как просил прощения за то, что не поздравил вовремя - забыл мобильник дома. Как они пили чай на кухне, а в комнате прятался стеснительный старший брат, которого Виктоша никогда не видела. Виктоша так и не посмела заговорить о том, для чего ехала к нему, чтобы не спугнуть тот момент невыносимого счастья, заполнившего всю ее изнутри. И как у Дениса вдруг снова вспыхнул этот мерзкий огонек в зрачках и он с хохотом принялся рассказывать ей, чем был занят последние две недели - отлично погулял, много пил, почти не ночевал дома. А после, нарочито ударяя слова, назвал ее Ларой, и с восторгом рассмеялся ее ступору.
Как все вдруг замерзло, и вокруг, и внутри. Как Виктоша молча встала и покинула квартиру, но даже спуститься по лестнице не смогла. Села на щербатый камень и просто смотрела, как слезы растекались по коленкам. Денис не вышел следом. Тогда она, понимая, что уйти невозможно, а остается либо сидеть, либо вернуться, снова позвонила в дверь.
Так она выбегала и возвращалась четыре раза. На четвертый все-таки заставила себя дойти до остановки и сесть в троллейбус, вокруг, вроде, всполошились бабульки, кто-то ворчал, кто-то пытался всучить платок... А она только помнит, что слезы текли, текли, и не закончились даже дома, падали в стакан с "Клюковкой".
Конечно, открывала окно, садилась на подоконник... Трусиха, глянула вниз, вцепилась в штору и вместе с ней повалилась на пол. Вроде, разбила стакан, выкинула осколки куда-то, налила еще...
Денис так и не позвонил.

Виктоша закончила рассказ и поникла. Янка обняла ее за плечи, и обе уставились на телефон. Одна думала про Лару, а другая про то, как объяснить родителям сорванный карниз. Потом Виктоша ткнулась носом в Янкино ухо и зашептала слова благодарности.
Душевная мука была сравнима с физической болью в груди: не давала свободно вздохнуть, заставляла горбиться и безотчетно прижимать ладони к горлу. Мудрая подруга не тормошила Виктошу, не требовала через силу улыбаться, наоборот, дала вдоволь помолчать. Виктоша была благодарна Янке за понимание, старалась поскорее взять себя в руки; когда же Янке пришла в голову идея отметить день рождения в ее огромной квартире, Виктоша почувствовала слабую страсть к жизни, которую до капли выпил из нее Денис. Виктоша еще ни разу не бывала у Янки дома, даже когда та заходила за чем-либо домой во время их прогулок. Смущаясь выводка ее малолетних братьев, Виктоша всегда ждала на лестнице.

...

Шаткая дверь полутемной квартиры Янковских почти никогда не запиралась, внутри всегда находился хотя бы один представитель обширного семейства. Даже ключ доверительно оставляли за оторванным лоскутом дверной обивки, о чем знал если не весь двор, то все ближайшие соседи. Неудивительно, что именно к ним, на пятый этаж поднимались за спичками, стаканами и прочими нуждами все, кому не лень, и эти же самые все, кому не лень, незамедлительно бывали приглашены на чашечку зеленого чая, а то и просто задерживались поглазеть на небывалый внутренний уклад квартиры. Таким же небывалым он показался и Виктоше, нечаянно приученной к типичности квартир в спальных районах.
Янкина мама была творцом, если не по профессии, то по призванию, потому все стены, мебель, полы и даже немножко потолки были... нет, не украшены... скорее обременены тяжеловесными гобеленами, являвшими взору стандартные узоры из птиц, листьев и бутонов, выполненные старательно, но без излишней гениальности. Это и, пожалуй, горы неглаженного белья, сваленные на всяких поверхностях, будь то топчан, стол или телевизор, - вот, что указывало на наличие взрослых людей в этом удивительном помещении. Все остальное пространство подчинили себе дети.
Самих детей, высланных в деревню на каникулы, Виктоша не имела возможности увидеть, но они незримо присутствовали на каждом сантиметре квартиры - в бессчетных игрушках, хлопающихся на голову с полок, стеллажей и даже из шкафчика в ванной (Янка возвращала их на место в такое же шаткое положение жестом столь привычным - как открыть ногой дверь - что Виктоша даже немного его переняла), в обилии немытых детских столовых приборов на кухне, в полянке из разноразмерной обувки в прихожей на газетке - от аккуратных кукольных, с ладошку, до разбитых полувзрослых "утюгов"... Видимо, само понятие порядка этому жилищу было не просто не знакомо, а даже чуждо, порядок отвергался и целенаправленно уничтожался поголовно всеми членами семейства.
Виктоша была брезглива не больше, чем мы с вами - есть муху из супа она, допустим, не стала бы, но кнопки в лифте преспокойно нажимала, не утруждаясь обматывать палец рукавом свитера. Но вот присесть на газетку, покрывавшую скамеечку у обеденного стола на Янкиной кухне, смогла лишь смирившись с неизбежностью перспективы замараться.
И потихоньку всякая засохшая пищевая пакость и мутный жир, обильно покрывавшие кухню то тут, то там, неторопливый таракан на косяке и три мусорных пакета, готовые в любую секунду изрыгнуть плотно упакованные в их недра отходы, стали казаться чем-то столь же естественным, сколь сосущая тоска, непрестанно насиловавшая Виктошино нутро. Они даже спелись в какой-то неповторимый дуэт, эта тоска и эта квартира, захламленная не намеренно, а скорее из любви к искусству. Сплелись и стали чем-то неразрывным, словно именно Виктошина тоска привела ее сюда, а вовсе не жизнерадостная Янка; словно сама эта квартира так долго не впускала ее одну в свои недра, а позволила войти только вместе с тоской. И они более не могли существовать отдельно в Виктошиной памяти.

Веселье долго не приходило, но никак не хотелось верить, что в ночь, когда вся огромная квартира в их распоряжении, им предстоит просидеть вдвоем. Решено было звать Антона - тот не позволит вечеру пропасть. Виктоша было поинтересовалась, прилично ли будет им вот так, после всего случившегося, пользоваться антоновым даром нескучно проводить время, но Янка уже во всю тыкала по кнопкам.
Виктоша понуро уничтожала сигареты и нянчила свою тоску. Близость Денисовой квартиры ощущалась так остро, что почти оставляла царапины на коже. Каждый день он проходит по той улице, что сейчас видна из окна. Каждый день его ладонь касается двери его подъезда, его сухая, узкая ладонь, с чуть неухоженными мальчишескими ногтями. Чем он занят каждый день? О чем думает в те секунды, когда Викины зубки безотчетно рвут в кровь ее губу от невыносимого желания одной единственной встречи?...
Рукой подать - и начнется его территория. От такой близости еще горше. Стоит позвонить - и он ответит. Стоит позвать - он придет. Больше нет расстояния физического, но результат один: пропасть осталась...
Виктоша отошла к окну и стала изучать фигуры прохожих в направлении его дома, но сумерки прятали лица. С улицы потянуло острым запахом, незабываемым, пронзительным - запахом весны.
Янка жестом показала - дозвонилась.

Антон говорил неохотно: он только что вернулся с прогулки с Олей и собирался посмотреть с ней фильм, пока не пришли родители. Янка сунула трубку Виктоше, но даже она не смогла переубедить примерного семьянина. Антон еще раз сухо отказал и отключился.
Через полчаса записная книжка была пролистана по два раза каждой, и лишь один номер остался не набранным, номер, который Виктоша знала наизусть. Янка одними глазами сказала: нет! И телефон был отложен. Пришло время напиться.
Специально ли, руководствуясь ли своим шестым чувством, Янка повела Виктошу в дальний магазин, не в тот, куда дорога шла мимо дома Дениса. На воздухе стало полегче и Виктоша даже смеялась, особенно над крохотной кошкой, заглатывавшей громадную сардельку прямо под окном магазина. Купили пельменей, лаваш, два пакета набили пивом и коктейлями в железных баночках, и домой к Янке вернулись уже втроем: по дороге встретили кудрявую серенькую девочку Ксюшу, откуда-то знакомую Янке. Ксюша еле слышно пропищала "давайте" на предложение напиться до свинячьего визга и незаметно плелась в хвосте всю дорогу до квартиры, мелко перебирая крепкими ножками в белых чулках.
На кухне Ксюша сняла курточку, и под ней оказались припрятаны две высокие пышные груди, до отказа натягивавшие бретельки грубого серого платьишка. Ксюша, разведя ноги, села на табурет, положила богатство прямо на стол, и закурила, щедро сыпля пепел себе в ложбинку.
Янка, в ответ на Виктошин ошеломленный вид, задорно подмигнула, мол, знай наших! Ксюша тем временем похлебала пивка, раскраснелась, освоилась, начала хрипловато смеяться над своеобразными девичьими шутками и, в общем, оказалась компанейской и даже через чур привлекательной девицей. Под Янкино бормотание и Ксюшины хихоньки Виктоша методично глушила банку за банкой, когда раздался звонок в дверь.

...

Янка не успела крикнуть "открыто", как в коридоре показался увешанный пакетами широкоплечий силуэт Антона. Девчонки завизжали от восторга и полезли обниматься, а он невозмутимо сгрузил ношу в угол кухни, расправил спину, а после с укором сказал:
- Ну не дуры вы, ей богу? У меня рядом Олька сидит, а я вам по телефону должен согласие давать?
- Пришел, пришел, пришел! - теребя Антона за свитер, верещала Янка, а Виктоша совершенно искренне и тепло улыбалась ему.
Наконец, угомонившись, гостя усадили на газетки, а на стол выложили богатые антоновы дары - запотевшие пивные банки, бутылку водки, вяленую рыбку, орешки, и три курицы гриль в искусно измятой фольге.
Виктоша пьяно хохотала вместе со всем, и думать позабыв про свой ледяной имидж. Атмосфера маленькой грязной кухоньки, где рыбные плавнички плевались прямо на стол, пивные пузыри от возбужденных взмахов рук выплескивались через прорези в банках и хлопались об пол, а сигаретный дым мутной стеной прятал искаженные лица от ночного безветрия, застывшего в распахнутом окне, так и располагала к дикому подростковому кутежу, когда нити морали, кропотливо, стежок к стежку налагаемые родителями на души своих чад, осыпаются, подобно ветхому кокону, и выпускают наружу неуклюжее крылатое буйство, сравнимое только с безумством победительницы-весны. Виктоша впитывала ее запахи кожей и довольно жмурилась от ощущения этого нового, непривычного единства: весны, поддатых гогочущих людей и ее сосущей кровь скорби. Измученный романтик был чертовски пьян.

Антон легко влился в веселый кутеж, хоть и запрятал глубоко-глубоко в глазах брезгливое осуждение - его Принцесса, краснолицая и расхристанная, широким жестом вытирала пивные потеки с подбородка, уверенно давила окурки в обколотом по краям блюдечке и заливалась смехом от самых пошлейших его шуток. Но от созерцания Виктошиного падения его скоро отвлекла маленькая крепкая попа Ксюши, усевшейся красавцу на колени - да не просто так усевшейся, а с целью знакомиться ближе. Его щеку бодрили колкие Ксюшины кудряшки, закрученные в жесткие спирали, а взгляд Антона, куда его не отводи, все равно норовил нырнуть в игривую тень между налитых грудей. И пока Антон боролся с соблазном уткнуться носом в ложбинку чаровницы, на кухне появились еще два неожиданных гостя.

...

Скорее сама Лиза была похожа на сестру Янки, чем Тимофей на ее брата. Такая же неуклюжая, полненькая, и такая же не по возрасту мудрая в глазах. Только если Янкина мудрость лучилась счастьем и домашним уютом, то Лизины черные зрачки были полны мудрости другого характера, той, которая приходит через страдания. И лишь поглядев Лизе прямо в глаза, сквозь прямоугольные очки в темной оправе, удавалось поверить в рассказы о том, какой странной складывалась ее судьба.
Малышка Лиза была нездоровым ребенком, постоянные ссоры и жестокие драки родителей довели ее детские нервы до полного истощения. Лиза быстро привыкла, что любое дело решается криком, и так же, как мать, принималась отчаянно верещать, если бывала недовольна. Потом начались эти раздирающие сознание головные боли и неуемные ночные страхи - Лиза сутками не могла спать, а от этого крошечная голова болела еще нестерпимее. Мать, заручившись единственной целью - довести мужа до могилы, не слишком беспокоилась за состояние ребенка. И помощи не было. Орущей Лизе щедро раздавались оплеухи, отец заводился и тоже принимался за воспитание домочадцев - колотил и мать, и девочку.

Когда Лизе исполнилось шесть, эта накатанная колея вдруг резко свернула, выбросив из их жизни отца. Мать было растерялась, потеряв объект постоянного раздражения, но не надолго, ведь оставалась еще Лиза. Теперь ребенок привычно корчился от мигрени под вопли матери, адресованные уже ей, негоднице, выблядку, тупорылой овце, никчемной и неблагодарной твари - эти эпитеты, раньше бережно хранимые только для отца, Лизе предстояло выслушивать еще не один год.
Лизу не повели в садик, она не знала, что такое школа, и даже почти не выходила на улицу. Когда сердобольные соседки обеспокоились и накляузничали, что бледной, хрупкой девочке из неблагополучной квартиры пошел девятый год, а ее ни разу не видели со школьным рюкзаком, маму стали прессовать из всевозможных инстанций. Мама взорвалась и с тройным усердием принялась воспитывать девочку, участились побои. Когда срочное старшая по подъезду решила подать в суд на изверга, мать вдруг пришла в себя, моментом оценила обстановку и в рекордные сроки уехала к кузине во Францию. В спешке отбывая в аэропорт, дочку мать попыталась запереть в квартире, но та подняла такой крик, какого еще не слышали стены, и, что-то прикинув в уме и перерешив, мать забрала-таки Лизу с собой.

Франция не произвела никакого впечатления на девочку - какая разница, в каком уголке мира погибать от мигрени... Зато мать сделала доброе дело: бросила Лизу у кузины, а сама пропала куда-то, и след ее простыл. Томная бездетная французская тетя сначала не знала, как и подступиться к визжащей племяшке, но после потихоньку разведала причину криков и девочку, наконец, отдали врачам, установили режим, водили к психологу и в церковь. Языка Лиза не знала, и ей наняли русского преподавателя на дом, только учеба эта не доставляла удовлетворения ни ученице, ни учителю.
Лиза со временем собралась, прекратила истерики, посерьезнела взглядом. Прошло два года, тетя прикипела к племяшке душой и уже не ждала сестру назад, да и Лиза, казалось, с благодарностью принимала теткину заботу. А потом взяла и сбежала, якобы от побоев тетки, в русский монастырь, где сиротке поверили и приютили. Ошарашенная тетка пыталась забрать ребенка, но Лиза так умело разыгрывала ужас при одном ее появлении, что тетку к ней больше не пустили. Глубоко задетая этим предательством тетка плюнула и оставила Лизу в покое.
Послушницей Лиза проходила долгие годы, тщетно пытаясь заставить свое сердечко впустить в себя господа. Но ни непосильный монастырский труд от зари до ночи, ни строгий пост, ни молитвы до обморока не помогали ей обрести желанного равновесия. Днем Лиза покорно трудилась, выполняя любые прихоти и желания сестер, иногда вовсе не высокодуховные. И мстительность, и карьеризм в изобилии присутствовали в смиренной монастырской жизни: порой Лизе приходилось мыть полы собственной юбкой и даже языком стирать пыль с ботинок сестры - так послушнице указывали ее место, одновременно проверяя ее веру: "Чистому - все чисто, а грязному - все грязно".
Истинной вере в Лизиной душе не было места, было лишь озлобленное упорство: кто, как не господь дарил ей страдания с детства? Возможно, желая, чтобы Лиза страдала для него. И если постичь смысл этих страданий, тогда и перестанет рваться на части ее усталая голова.
Наконец, в один из вечеров матушка позвала ее для личной беседы и сказала ей:
- В тебе есть большое желание прийти к Господу, но я вижу, что духовная жизнь будет тебе в тягость. Прошу тебя, подумай хорошо: если ты не видишь другого пути, как только принять постриг - что ж, оставайся. Но, Лиза! Мне кажется, в миру тебе будет лучше.
Лиза провела неделю, как в забытьи. Так яро, с такой страстью она не молилась еще никогда. И на седьмой день она, еле переждав ночь, с раннего утра покинула монастырь.
Ей было 18, девчонке, выпущенной на волю в чужой стране с крохотной суммой денег и записочкой с московским адресом в кармане. Но Лиза чувствовала себя уверенно: за ту последнюю непростую неделю, когда она донашивала в сердце выбор, по сути сделанный задолго до матушкиного совета, головные боли ни разу не потревожили ее.

Денег на обратную дорогу в Россию неохотно дала и необходимые документы помогла сделать тетка - за эти годы высохшая, раздраженная от царапающей душу обиды.
Так Лиза вернулась в Москву. По адресу, написанному матушкиной рукой, было сказано ехать ближе к ночи, когда вернется с работы ее старый знакомый и, возможно, приютит на время бывшую послушницу. И Лиза, еле разобравшись, как пройти в метро, доехала до центра города, чтобы прогуляться и оглядеться - в какую жизнь она попала теперь.
Москва не понравилась: ранняя весна окатила Лизу грязными брызгами из-под колес, прохожие поразили недружелюбностью, а через час Лиза очутилась в отделении милиции, где молоденькие сержанты, гогоча, долго перебирали ее документы и нарочито громко обсуждали, кто повезет эту малохольную французскую шлюшку к себе.
Поздним вечером Лизу забрал один из них - высокий блондин с надменными арийскими чертами - отвел подальше от участка, сунул ей в руки ее полупустой рюкзачок и подтолкнул в спину: иди. Перепуганная Лиза со слезами поблагодарила и зашарила рукой в недрах рюкзачка, проверяя, все ли на месте. Ариец молча развернулся и неторопливой милицейской походочкой двинулся вдоль дороги. Тут девушку окатило жаркой волной - деньги и бумаги были на месте, но пропала записочка - клочок со спасительным московским адресом! Наверно, вылетела, когда бесцеремонные стражи порядка обыскивали кармашки. Лиза стала изо всех сил вспоминать хотя бы название улицы, но паника жгла и стучала в уши, мешая думать - Лиза не могла припомнить даже первой буквы. Прямая спина арийца еще не скрылась из виду, и Лиза со всех ног бросилась догонять.

Светлые брови высоко взлетели, когда сержант обернулся на ее робкий оклик. Маленькая французская дурочка что-то лопотала про потерянную бумажку; ариец только фыркнул и пошел дальше. Он итак чуть не поссорился с ребятами, забрав девчонку из отделения: вечер пятницы навевал игривое настроение, и сержанты обрадовались возможности поглумиться над "беженкой", заперев ее на ночь в обезьянник.
Сам он спешил в гости к бывшему однокласснику - в их большом семействе чуть не каждый день случались то именины, то крестины, то поминки. Сержант любил простоватых, душевных родственников друга, с ними он отдыхал душой от своих склочных и грубых товарищей по службе. В тот день спор с разгулявшимися сослуживцами из-за девчонки сильно задержал его. Застолье было решено проводить на свежем воздухе, и все семейство и десяток приглашенных друзей уже собрались на скромной заросшей дачке, один только сержант опаздывал. А теперь эта ненормальная еще и тащится за ним, раздражает хлюпаньем носа. Сержант чуть ускорил шаг.
Солнце скрылось, и пронизывавшая воздух дневная жара моментально ушла. Становилось ветрено: капризный юный март стабильной погодой не баловал. Ариец купил сигарет у метро и закурил, прикидывая, сэкономить денег на комфорте и добраться электричкой или все-таки разориться на такси. Ненормальная девица тоже остановилась неподалеку, забито поглядывая исподлобья.
- Ну что тебе? - не выдержал сержант, шагнув к ней.
В ответ девчонка осела на бордюр и, прижав пухлыми ручками к груди рюкзачок, заревела, как отчаявшийся малыш.
На них стали оглядываться прохожие. Ариец про себя матернулся, но форма накладывала свои обязательства, отступать было нельзя. Он неловко протянул руки и взял француженку за плечи, помогая подняться; девчонка легко поддалась и стала что-то жарко втолковывать ему, глотая слезы, но сквозь всхлипы он никак не мог разобрать слов. Когда, наконец, сержант добился внятного рассказа, то только махнул рукой: забудь!
Возвращаться с ней в отделение для поисков клочка, который, скорее всего, уже растоптан сапогами или выброшен, означало бы потерянный час, а отправлять девчонку обратно одну казалось жестоким, да и, в конце-концов, не для того он отбивал ее у приятелей, чтобы вот так отдать им их жертву назад. Ариец предложил ей свой сотовый, но звонить было некуда ни в Москве, ни даже во Франции. И тогда, совсем растерявшись, сержант набрал номер Тимофея.

...

О своих мытарствах Лиза рассказывала уже с хохотом, нежно и благодарно поглядывая на Тимофея. Тот держал на коленях круглую Лизку, как мягкую подушечку, крепко прижимая к груди обеими руками, отрываясь только на тосты.
Разглядывая их, Виктоша поражалась, какими небывалыми бывают чужие истории! Вера в судьбу казалась Виктоше сродни чрезмерной религиозности, но что, как не бог или судьба, помогли Лизе и Тиме встретиться - случайно, странно, романтично. Не было бы сумасшедшей мамаши, Франции, монастыря, совестливого сержанта - вряд ли попала бы она на дачу к Янковским, которые со своей обычной душевной широтой приютили на пару дней "беженку", увязавшуюся за Тиминым другом.
На время праздника Лизе предложили погостить на даче, а после собирались подыскать ей жилье у знакомых. Но другого жилья не понадобилось: через два дня Тимофей сделал Лизе предложение, под одобряющие кивки всего дружного семейства, от мала до велика. Потом Лиза тихонько призналась Тиме, что уже на следующее утро полностью вспомнила адрес с утерянной бумажки, но желание еще хоть разок проснуться в доме, где каждую комнату, каждую трещинку в стене заполняла самая настоящая, густая, как патока, любовь, и еще хоть денек чувствовать себя принадлежащей к доброй и понимающей Семье, заставило ее соврать. Тима, смеясь, гладил ее плечи и клялся, что и так бы никуда не отпустил ее, поразившую своим появлением всех сердобольных Янковских - взъерошенного воробышка, бесприютного, беззащитного, такого крохотного рядом с рослым, статным сержантом - и затронувшую в них струнку добродетельности, самую чувствительную.
Свадьба планировалась на конец месяца. Лизу и так уже приняли в семью, и в дом Янкиных родителей - дядьки и тетки Тимофея - Лиза входила на правах жены.

Чужая сказочная любовь, чудесная, случившаяся с первого взгляда, больно резанула Виктошу по сердцу. Они были хоть и несуразны на вид - кругленькая очкастая Лиза и некрасивый лицом, простой и быдловатый, с разухабистыми манерами и изуродованными пальцами правой руки Тимофей - но между ними чувствовалось та обоюдная страстная тяга, которая померещилась Виктоше в период первых встреч с Денисом, но теперь стала будто однобокой. Сквозь мутный сигаретный дым и пьяную пелену Виктоша выхватывала взглядом крошечные фрагменты: их соприкасающиеся щеки, ее большой палец, скользнувший по его предплечью, густую нежность в их глазах и в жесте, которым он отвел прядь волос с ее лба...

Виктоше стало дурно: болело где-то внизу живота, сдавило ребра, свело скулы - он нужен, нужен, нужен был ей сейчас, здесь, немедленно, с любыми последствиями. На все остальное плевать!
Янка перехватила Виктошу у выхода, готовую бежать и трезвонить Денису в дверь. В обмен на обещание Виктоши пожалеть бедных Денисовых родителей, никак не заслуживших такого сюрприза, как пьяненькая подружка сына на пороге, Янка согласилась пригласить Дениса на вечеринку. Виктоша приникла к трубке параллельного аппарата, стараясь не пропустить ни одного слова, ни малейшего вздоха своего мучителя, крепко вцепившись зубками себе в ребро ладони, чтобы невзначай не застонать от нетерпения. Денис был согласен прийти. Он принял приглашение спокойно, без признаков восторга или волнения, даже несколько минут не отпускал Янку с линии, обсудив с ней несколько школьных новостей. Он шутил и смеялся, хрипловато, волшебно, он произносил слова так же тягуче, словно мурлыкая, как и в тот самый первый их разговор по телефону. И он ни разу не поинтересовался, будет ли в квартире Виктоша.

...

Зайдя на кухню, Денис первым делом заглянул в ложбинку Ксюше, после невозмутимо протянул Антону ладонь. Удовлетворенный ответным пожатием, представился Тимофею, а после повернулся к Виктоше. Хозяйским, легким движением он приподнял ее со скамьи, сел сам, а Виктошу опустил себе на колено, придерживая за талию.
- Штрафная полагается? - поинтересовался он, наливая сам себе водки в стакан. Тимофей и Антон ухнули: "Ну, мужик!", присоединились, чокнулись, выпили.
Виктоша замерла на остром колене Дениса, снова боясь спугнуть ощущение того, что, наконец, она дома.
Денис тут же налил и осушил вторую, чуть отвлекся на беседу с Тимофеем и опрокинул третью. Переведя дух, он встал, подталкивая перед собой Виктошу.
Он завел ее в детскую, где вдоль стен стояли две двухэтажные кровати и клетчатый диван, прорехи в обивке которого едва проглядывали из-под потрепанных плюшевых игрушек. Подвинув гигантского медведя, Денис усадил Виктошу и встал над ней, чуть склонив на бок голову. Его смуглая кожа уже потемнела под пугливым весенним солнцем, а отросшие, начинающие виться волосы придавали ему невинный, беззащитный вид со всей его мальчишеской несуразностью, тонкими запястьями и шеей, с ободранными коленками под джинсовыми шортами на узких бедрах и даже с нетрезвым, вызывающим взглядом.
- Будешь разговаривать или опять начнешь реветь?
- Не начну, - сказала она.
И Денис сел рядом, и стал нежно разглаживать пряди волос, рассыпанные по Викиным плечам. Его пальцы заскользили по спине, а голос мурлыкал какие-то извинения, которых она уже не желала слушать, умиротворял, очаровывал.
- Обещай, что больше не сделаешь мне больно, - просто попросила она.
- Обещаю постараться. Мне тоже не сладко, когда ты плачешь. Я ведь люблю тебя.
- И я тебя так люблю...
- Давай посидим в темноте, - сказал Денис и дернул выключатель, а после взял ее на колени и обнял.
Обмирая от счастья, Виктоша прижалась щекой к его груди, вдыхая острую смесь запахов - алкоголя, духов и его тела; от этого запаха и близости его смуглой кожи слабели конечности и кружило голову, и если бы Виктоша стояла, то колени точно подогнулись бы. Денис нежно отстранил ее, быстрым жестом стянул через спину футболку, и опять привлек к своей груди Викину голову. Она поняла правильно и начала его легонько целовать: плечо, ключицу, поднимаясь выше к уху, щекотала носом и губами шею, где будоражащий запах был еще сильнее, чуть прикусила мочку, упиваясь тем, что каждое ее движение заставляло Дениса тихонько всхлипывать и обнимать ее все крепче. Медленно он откинулся назад, увлекая Виктошу за собой, а когда она оказалась сверху, расстегнул и швырнул куда-то за диван ее ветровку. И они переплелись - два тонких силуэта среди плюшевого зверинца - переплелись и слились в один: Виктоша уже не чувствовала своих движений, не смотрела глазами, не дышала - за нее это делал Денис.

Пока Денис целовал ее, Виктоша ждала, что он шепнет на ухо "Ты готова? Если нет, я подожду" - так она всегда представляла этот момент. Но Денис без слов избавил ее и себя от одежды и, зарывшись еще глубже в игрушки, так что Виктоше приходилось отворачивать нос от колкой шубки какого-то зверька, уже гладил ее в тех местах, которые она сама еще стеснялась исследовать. Он делал это напористо, гораздо уверенней, чем она могла от него ожидать, и в сто раз волшебнее, чем в самых неприличных фантазиях. Виктоше не приходилось гадать, хочет ли он ее сейчас - она отлично ощущала это желание, непривычное, пульсирующее, прижатое к ее бедру. И когда от бешеного стука сердца в ушах она уже не расслышала бы, да и не ждала подобающих моменту слов, готовая раздвинуть колени и пустить, громыхнула дверь и в комнату ввалилась пьяная Янка.

- Ну вы куда пропали?! - она выскочила прямо на середину и крутила головой, силясь разглядеть их в темноте, замеревших среди игрушек.
Виктошу окатило жаром от стыда, и она изо всех сил вжалась спиной в диван, жестом умоляя Дениса промолчать, но тот, совсем голый, вскочил, в два прыжка преодолел расстояние от дивана до порога и захлопнул дверь. Янка обернулась на шум и, не разглядев наготы Дениса, протянула к нему руки.
- Помирились?
- Помирились, - мурлыкнул он, все еще стоя спиной у двери.
- Ну слава богу, а то делись куда-то. Идемте к нам.
- Лучше ты к нам.
По тому, как Янка коротко охнула и отступила на шаг, Виктоша поняла, что скрывать уже нечего - Янкины глаза привыкли к темноте. Она поднялась с дивана, вдруг в полной мере ощутив, как чертовски она пьяна, и зашарила рукой в поисках своей одежды, но нащупать смогла только шорты. Прижав их к животу, она попыталась оттолкнуть Дениса от двери и выйти из комнаты, только тот не пустил. Резко схватив за плечо, он подтянул ее к себе и вполголоса хрипло заговорил на ухо:
-Куда ты направилась? Я же тебя не выгоняю, давай просто возьмем ее к себе. У меня еще не было двух сразу! А потом, если захочешь, мы сделаем это одни.
Виктошу затошнило, непонятно, от выпитого или от отвращения. Она низко нагнула голову, пряча лицо за волосами от тусклого мерцания его белков в темноте, от возбужденных ноток в его голосе, от его предательского напора.
- Янка не захочет, - нарочито громко сказала она.
- Что не захочу? - отозвалась Янка.
- Ты не захочешь быть третьей, - чеканя слова, повторила Виктоша, но Янка ни сколечко не поняла намека.
- Почему не захочу? Я очень хочу.
И тут же Виктоша почувствовала ее ладони на своих плечах, а остренький Янкин носик привычно - как во время их интимных объятий в ночных клубах - ткнулся в ее ухо.
- Я тебя всегда хочу, а если ты пригласишь Дениса, я буду только рада.
И уже Виктошину покрытую мурашками кожу гладили и массировали четыре руки, и каждый палец словно оставлял на ней горящий ожог. Денис мягко отнял шорты и прижал ее к себе, свободной рукой помогая Янке расстегнуть молнию кофты. Виктоша было рванулась из их объятий, но дурнота усилилась настолько, что уже не было сил противиться и она обмякла, рухнула на четвереньки, больно ударившись коленями о пол. Денис сдернул с двухэтажной кровати плед и расстелил рядом; Виктоша позволила перевернуть себя на спину. Еле сдерживая рвоту, она умоляла: "Пусти!", но Денис крепко прижал ее к полу всем своим весом, и в тот момент, когда стоявшая над ней Янка расстегнула бюстгальтер и прямо на ее рыхлый живот, небольшой складкой нависающий над полными белыми бедрами, выпали две вислые мягкие груди со смешными сосками в разные стороны, Виктоша потеряла сознание.

В забытьи она смутно грезила о чем-то нехорошем, о неясной опасности, представлявшейся сначала в виде шторма, с тошнотворным ритмом накатывающего огромные черные волны, а после в виде грозового неба, пучившего молнии, одна из которых все время метко попадала в нее, от чего в животе разливалась жгучая назойливая боль. Постепенно молнии сгинули и чернотой, застилающей взор, оказались ее собственные веки, а ритмичным шумом волн - прерывистое дыхание рядом. Виктоша повернула голову на звук и приоткрыла глаза. Подле нее с искаженным лицом, крепко зажмурившись и изогнув губы, ничком лежал Денис, и тело его сотрясалось от резких движений налитых бедер оседлавшей его Янки. Ее лицо было запрокинуто, волосы облепили напряженную шею, руками она гладила свою грудь и живот. От контраста смуглого живота Дениса и ее белой, почти синюшной в темноте, кожи начало резать глаза, а в воздухе разливался чужой кислый запах взмокших тел.

Тошнота больше не тревожила, в голове осталась только звенящая пустота. Стараясь не смотреть на раскачивающиеся тела, Виктоша поднялась и скользнула к выходу, подхватив по дороге отброшенные в сторону шорты. На кухне продолжалась пирушка, стучали о стол рюмки, доносились отрывки фраз; незамечена никем, Виктоша зашла в ванную и заперла за собой дверь.
Там, в резком свете голой лампы она увидела на внутренней стороне бедра отчетливые следы размазанной крови. Она поднесла ладонь к промежности, прижала пальцы - и растаяли последние сомнения насчет происхождения снившейся ей боли.

Уж лучше так. Уж лучше не помнить первого раза, который ей предложили поделить на троих.
Они оба пережили насилие, ее романтик и циник, оба прижимали ладони к ноющему животу, только все нутро циника горело адской ненавистью к бывшим другу и подруге, а романтик погибал, корчился, агонизировал от разъедающей его ревности. Сидя на краю ванной Виктоша вяло прислушивалась к их грызне, не желая принимать ни ту, ни другую сторону. Начали саднить разбитые об пол колени, очень сильно хотелось курить и забраться к маме на колени, чтобы не знать, никогда не знать этого кошмара. Ее впервые заинтересовали собственные запястья - узкие фарфоровые косточки, прозрачная кожица, а под ней тоненькие голубые переплетения, несущие в себе жизнь. Если жизнь станет не нужна, ее можно запросто выпустить на волю - и она уйдет.
Виктоша, насмотревшись, опустила руки - ей пока очень нужна была жизнь. Нужна, чтобы только заглянуть Денису с Янкой в глаза, когда те выйдут из комнаты.
Она поднялась, дернув щекой от возвратившейся боли, включила воду погорячее и, смыв с себя озноб вперемешку с кровью, вытерлась и натянула на голое тело шорты. Сверху одеть было нечего, тогда она стянула с сушки чью-то футболку, по размеру способную укрыть двух с половиной Виктош, и, вскинув мокрую голову, отправилась на кухню.

Выносливая четверка уже приканчивала водку. Антон уставился на нее, появившуюся в дверях одну, и Виктоша поспешно отвела глаза от заигравшей на его торжествующем лице ухмылки, в которой лучилось злое и мстительное удовлетворение. Виктоша прошла через кухню к открытому настежь окну, подцепила со стола едва початую пачку сигарет и села на подоконник, приготовившись ждать...

В пачке оставалась одна сигарета, а за окном уже начинало светать, когда из коридора, наконец, показались двое - Янка, завернутая в простынь, с розовыми щеками и какой-то развязной, блядской походкой, и Денис, смотрящий спокойно и прямо, такой, как всегда - грациозный, неторопливый, опасный.
Янка пискнула что-то еле слышно и, опустив глаза, даже ни разу не глянув в Викину сторону, юркнула в ванную. Антон ликовал. Денис присел на край скамьи, вытянул ноги и немного усталым жестом подтянул к себе стакан. С минуту он рассматривал свой живот, низко опустив лицо, а потом перевел хитрый взгляд на Виктошу:
- Как ты себя чувствуешь, солнце? Мне показалось, ты перебрала. Очень жаль, было так здорово.
Больше Виктоша не желала ничего знать. Она соскочила с подоконника так, что огромная футболка упала с плеча, почти открывая грудь, и бросилась к двери, но ее отбросила назад сильная рука Тимы, ухватившая за локоть.

Теперь было заметно, что потеря самоконтроля при приеме больших доз алкоголя - семейная черта Янковских. Тяжелый взгляд пьяного Тимофея, которым он медленно окидывал голое плечо и искусанные губы Виктоши, был исполнен похоти.
- Люблю маленькую грудь, - хрипло и громко произнес он, ничуть не беспокоясь о сидящей рядом полненькой своей невесте, - Чтоб не висячее вымя, а аккуратные такие сисочки. Да и вообще, Дэн, если бы не ты, ох я бы Вичке впердолил!
- А что я? - отозвался Денис, - Пусть она сама решает, она уже большая девочка.
Мертвая лицом, со сведенным судорогой горлом, Виктоша резко, с вызовом опустилась Тиме на колени, не отрывая глаз от заинтересованного лица Дениса. Но тот только забавлялся, глядя, как Тимофей тут же развернул добычу к себе и впился ей в рот губами, глубоко зарыв изуродованные пальцы в светлые пряди на ее затылке. Виктоша наигранно увлеченно работала языком, а перед глазами застыла довольная усмешка Дениса; и только когда Тима оторвался, чтобы глотнуть воздуха, в поле зрения Виктоши попал взгляд другого наблюдателя - пораженного, не желающего верить глазам - взгляд невесты Тимофея.

Этот взгляд оттолкнул Виктошу от Тимы, и погнал вон из кухни, погнал прочь от безумной свалки, куда без разбора все они вывалили любовь и похоть, надежду и разочарование, доверие и предательство - и все это перемешалось, и больше не возможно было отделить одно от другого; среди дыма и пивных испарений в воздухе не осталось ни единого дуновения чистых чувств, только страшная, заразная смесь, влекущая одну беду за другой.
Как была - с влажными волосами, в чужой огромной футболке - едва превозмогая почти физическую боль в груди, Виктоша вылетела на лестницу, потом во двор, и, задыхаясь, замедлила бег, только когда дом Янки скрылся из виду. Ее никто не преследовал и не пытался остановить. Это было и не важно, потому что на этот раз она бежала не от Дениса, а от того, какой она увидела себя в Лизиных глазах: случайной шлюшкой, так легко сменившей партнера и в секунду разметавшей в прах Лизино долгожданное и выстраданное счастье - крепкую, надежную, любящую семью.

...

Вздрагивая плечами от весенней предрассветной прохладцы, запинаясь носками кроссовок о плиты, идет по трамвайным путям девочка-подросток. Девочка, больше не желающая рассветов. Девочка, в которой циник навсегда победил романтика.