Два матроса в лесу

Обращаются к ветру и сумраку,

Рассекают листву

Темной кожей широких плечей.

Их сердца далеко,

Под ремнями, патронными сумками,

А их ноги, как сваи,

Спускаются в сточный ручей.

Император устал.

Ведь дорога от леса до города –

Это локтем поддых

И еще на колене ушиб,

Чьи-то лица в кустах,

Санитары, плюющие в бороду,

И другие плоды

Разложения русской души.

Он не слышит ни клятв,

Ни фальшивых советов зажмуриться,

Ни их «еб твою мать»,

Ни как бьется о землю приклад –

Император прощается

С лесом, закатом и улицей,

И ему наплевать

На все то, что о нем говорят.

Он им крикнет с пенька:

«In the midst of this stillness and sorrow,

In these days of distrust

May be all can be changed – who can tell?

Who can tell what will come

To replace our visions tomorrow

And to judge our past?»^*

Вот теперь я сказал, что хотел.



*«Среди этой неподвижности и грусти, в эти дни недоверия, быть может, все изменится – как знать? Как знать, что придет на смену, тому, во что мы верим, чтобы судить наше прошлое?» (англ.).