Его Высокопреподобие и царский духовник,
пастырь Лубяского стада,
архимадритус Тихон Шафкунов,
в новой старообрядной скуфеи,
и того же фасону староверной рясе,
весь из себя приблатнённо обновочный,
вышел за ограду Сретенского,
малость потусить и попроменадить.
Над церковной панелью,
тускло горел единой всего фонарь,
а в его мертвенном отсвете,
качалась одинокая тень,
согбённая в крендель булочной,
и измочаленная времячком,
словно в побитый молью
дворяно - дворняжий хвост.
Мать честная! В вопросительном знаке,
с лысым черепом,
и шапкой просительно выпростанной,
дрожливой десницею,
Лубянской пастырь,
опознал Его Высокопревосходительство,
"Действительного статского советника",
третьей категории свежести,
Александра Володимировича Жыпкова.
"Ну что, голубчик, небось хлебушка с маслицом хочится?" -
глас царского духовенника,
медоточил как кусок севрюги,
поданный на сребрянном подносе.
"И кабинетик в придачу, с видом на царь - колокол,
тоже небось хочится?" -
"Хочится, отец Тихон, ещё как хочится!"
"И служебное снова авто, с личным шофёром?!" -
"Куда ж, без личного, Ваш Высокородие!" -
"Ну тогда уж ладно - пей до самого донышка!"
На предложенном Его Высопревосходству подносе
стоял граненый стакан касторки,
который осушив,
следовало ещё и закусить
куском мармеладу...
Александр Щипков, тарусский обуватель,
проснулся в хладном поту,
от сего кошмарного наваждения:
"Господи, спаси и сохрани!"
Но на подставце у самой подушки,
действительно стоял до самых краёв,
заполонённый касторцей стакан,
с пластиком поверх,
абрикосаваго мармеладу...