В году где-то так 92-м, а может 93-м,
в очередной раз навестив Суждаль,
я был поражём несколько странным
общеградским брожением:
почти весь сей огуречный
и вечно заспанный городок
бродил у валентиновой поповки,
чтоб своими глазами улицезреть событие,
до этого в тысячелетней градской истории
никогда не случавшееся:
шалой грозою крест на Царь-Константиновском соборе
не попалило и не угловато скособочило,
а совершенно правильным образом развернуло,
так что он своим шестиконечным перекрестием
гляделся не с западу на восток,
а с юга на стылый север.
Я зашёл в собор; свещница в своей будке
звонко персчитывала монеты;
неторопно - "по полному чину" -
движилась всенощная:
старушечьий хор, по обыкновению,
тягуче гундосил "Хо-споди, па-милуй";
монахиня София бойко тараторила кафисмы;
из алтаря доносилось привычное "бла-бла-бла";
четыре бабульки - вот и все вечерние захожане -
сидючи на лавке,
тоже бла-блалакали всё о том же
развёрнувшемся кресте:
"Вот видите, какие батюшки наши молитвенники -
даже крест от их молитвы сикось-накось раскосило!" -
"Да, уж точно - молитвеницы!"
На полиелей вышло с Валентинушкой
человек двадцать духовенства,
дополненное добрым десятком владычних -
до битюгового размеру
раскормленных мальчиков на побегушках -
послухов да келейников в стихарях,
принявшихся на полном сурьёзе
разбрасывать по полу орлецы.
Сам Валентинушка, в саккосе
из блескучей япона-мать парчи
и такой же митре,
смотрелся толстой бабою,
почему-то зыркавшей на свиту
грозным орлом
и кукловодившей ею
памаванием брови.
От всей этой ряженной толпы,
этого дурного и наскозь фальшивого
церковного "театра",
меня вдруг охватило чувство
отчаянной неловкости и стыда -
за сих великих "молитвенников"
и за самих прилавочных бабуль,
в притрепетном благоговении
гнущих своя шеи
пред живыми богами...