В сериале о воцерковлении семидесятников "Жара",
удивляет не только отсутствие в нём церковных диссидентов,
но и какое либо наличие в нём,
действующих лиц из русской (советской) провинции.
Герои фильма - исключительно обыватели двух столиц - Москвы и Питера,
и именно как раз те, кого на молодёжном сленге того времени,
хлёстко именовали "столичными мажорами".
Столичный мажор - синоним "баловня судьбы", "белой кости",
"сливок общества", представителя гламурного бомонда,
удачливого во всём "пенкоснимателя".
Воцерковляясь в 70-х,
они в отличии от церковных диссидентов,
принимали советскую Церковь,
такой какой она тогда и была: пленённой и молчащей.
На какой либо "протест"
у них просто не было сил,
поскольку воцерковлялись они,
зачастую пройдя сквозь медные трубы,
надломленные, высосанные как скорлупки,
с резанно - перезанными (и не раз) запястьями,
после неудачливых суицидов.
Неофитству их сопутствовала
не вполне духовно трезвая эйфория,
и желание сквозь "розовые очки"
в Православной Церкви,
улицезреть "остров надежды",
нетронутый совдепным тлением.
Сами себя они в своих кружках,
по крайне мере в Питере,
почитали "аристократами духа",
плотно замешивая свою церковность
на нитшеановской подклади, как сейчас бы сказали, "люцелурианства",
мистифицируя и наполняя мифологическим смыслом,
вновь познаваемые реалии: Просвирка, Батюшка, Кулич и Пасха.
Именно в этой среде вербализировалось
никому в Совдепии неведомое понятие "старец" -
прозорливаго визионера, который вмиг у перво-встречного
с наскоку разрешает все жизненные и духовные каверзы.
После "трёхсемёрочных" возливаний,
в такой православной кампашке,
и заутряних уже разговорцев о "беспрерывной Исусовой молитве",
рождалось вдруг пьяненько визгливое предложениеце:
"А давайте ка к старцу сейчас все и махнём!"
"Вот и болященькие пожаловали!" - приговаривал отец Иоанн Крестьянкин,
выглядываючи в окошке,
на партию вновь прибывших в Печёры,
питерских "интилихентов"...