В пятницу вечером мы с ребятами уходим с работы пораньше и идем в “Устрицу” таким составом: Андрей Смирнов, Сергей Кошелев, я и Макс Фадеев, который сейчас встречается с весьма симпатичной девкой, которую, кажется, зовут Сливка: это не и не фамилия, а вроде как имя – просто Сливка, актриса и фотомодель, и, по общему мнению, клевая девка. Мы спорим, куда пойти ужинать: в “Устрицу”, в “30/7”, в “Help”, в “Counterlife”, в “Павильон”, в “Галерею” или во “Fresh”. С нами еще Борис Крылов. На столе перед ним – портативный коммуникатор, позволяющий узнавать котировки акций. Он нажимает на кнопки, и на экране высвечиваются результаты последних торгов. Кто как одет? Кошелев: кашемировый спортивный пиджак, шерстяные брюки, шелковый галстук, все от Hermes. Крылов: кашемировый пиджак, кожаные туфли, брюки из шерстяной саржи, все от Garrick Anderson. На мне – рубашка от Lanvin, кеды Fabi Teck. Еще на ком-то – шерстяной костюм от Anderson and Sheppard. Кто-то, очень похожий на Михаила Кузнецова, – вполне может быть, что это он и есть, – показывает нам большой палец из дальнего конца зала. И т.д., и т.п.
По обыкновению, мы задаем друг другу вопросы, но сегодня почти все вопросы адресованы мне, как-то: Не вредно ли чихать внутрь? Не опасно ли, когда по твоей спине топчутся во время массажа? Как оценить качество компакт-диска при покупке? Как зашивают футбольный мяч так, что все узлы и нитки оказываются внутри?
Я, разумеется, думаю о другом и размышляю над собственными вопросами: Подсел ли я на энергетики? Можно ли назвать меня противником общепринятых правил и норм? Могу я устроить себе свидание с Анфисой Чеховой? Если у тебя знак зодиака – Весы, это о чем-нибудь говорит, и если да, то как это доказать? Сегодня я был одержим идеей отправить по факсу кровь Марины, нацеженную мною из ее вагины, в ее офис на Басманной, и не пошел в тренажерный зал, потому что буквально на днях доделал ожерелье из позвонков какой-то из девиц, так что мне хотелось побыть дома и помастурбировать в белой мраморной ванне, надев ожерелье на шею – что я и сделал, рыча и отфыркиваясь, как какой-нибудь дикий зверь. Потом я посмотрел кино про пять лесбиянок и десять вибраторов. Моя любимая рок-группа: “Oasis”. Любимый алкогольный напиток: Sakura Plum или Sol холодной фильтрации. Любимое телешоу: “Антинародное шоу Владимира Соловьёва”. Любимый безалкогольный напиток: Red Bull. Минеральная вода: Evian.
Разговор идет как бы сам по себе – никакой темы, никаких четких конструкций, никакой объединяющей логики или чувства; за исключением, разумеется, его собственной скрытой, законспирированной логики. Просто слова, и, как в иностранном фильме с некачественным дубляжем, они накладываются друг на друга, так что почти ничего не слышно. Мне трудно сосредоточиться, потому что в последнее время со мной разговаривают банкоматы, и иногда высвечивают на экране странные обращения зелеными буквами, типа “Разнеси все к чертям в “Стокманне”, или “Убей президента”, или “Скорми мне бродячую кошку”, и еще меня до смерти напугала парковая скамейка, которая гналась за мной шесть кварталов – вечером в прошлый понедельник – и тоже пыталась со мной заговорить. К разрушениям я отношусь очень спокойно. Для меня это естественно. Так что мой вклад в общую беседу ограничивается встревоженным высказыванием:
– Я никуда не пойду, если у нас не заказан столик; у нас заказано где-нибудь или нет?
Я замечаю, что мы все пьем сухое пиво. Интересно, кроме меня, еще кто-нибудь это заметил? Я – в темных очках Tachini.
В “Устрице” есть телевизор; на РБК идет Шоу: равнозначен ли успех в бизнесе счастью? Все дружно отвечают: “Определенно!”, – сопровождая это криками и гиканьем. Все весело и дружелюбно смеются. Теперь на экране – кадры из старого репортажа с инаугурации президента Путина, потом – его речь с еле слышными комментариями. Ребята заводят вялый и неинтересный спор о том, врет он или говорит правду, хотя слов никто не разбирает. Единственный, кто горячится по-настоящему, это Кошелев, и хотя мне кажется, что его голова занята чем-то другим, он использует этот повод для того, чтобы хоть на ком-нибудь сорвать свою неудовлетворенность. Он говорит, напустив на себя неуместно возмущенный вид:
– Как он может так лгать?! Как он может нести эту херню после всего дерьма ?!
– О господи, – я готов застонать. – Какого еще дерьма? Ну чего, мы решили, где будем заказывать столик? Вообще-то я не очень голоден, но хотелось бы сделать заказ заранее. Как насчет “30/7”? – Немного подумав, я добавляю: – Смирнов, какой у него там рейтинг?
– Только не “30/7”, – говорит Крылов, опережая Кошелева. – В последний раз, когда я разжился там кокаином, он был так сильно разбавлен слабительным, что я едва успел снять штаны.
– Ну да. Жизнь – сплошной облом, а потом ты умираешь.
– В общем, вечер был безнадежно испорчен, – вздыхает Борис.
– В последний раз ты там был с Кирой, – говорит Андрей. – Поэтому вечер был безнадежно испорчен?
– Она поймала меня на второй линии, когда я говорил по телефону. Что я мог сделать?! – Крылов пожимает плечами. – Прошу прощения.
– Поймала на второй линии, – Кошелев с сомнением подталкивает меня локтем.
– Заткнись, Серёжа, – говорит Крылов, дергая Кошелева за рукав. – Чтоб тебе с нищенкой переспать.
– Ты, Борис, упустил из виду одно обстоятельство, – говорит Андрей. – Кошелев сам нищий.
– Кстати, а как там Кира? – интересуется Крылов, хитро поглядывая на Сергея.
– Просто скажи “нет”, – смеется кто-то.
Смирнов отрывается от телевизора, смотрит на Кошелева, потом – на меня, показывает на экран и говорит, пытаясь скрыть свое недовольство:
– Глазам не верю. Вид у него совершенно… нормальный . Как будто он… вообще ни при чем. Такой… безобидный .
– Дурак дураком, – говорит кто-то. – Проходи, проходи.
– Идиот, Он и есть безобидный. Был безобидным. Таким же безобидным, как ты . Но он сотворил все это дерьмо, а ты даже не смог провести нас в “150”, и что тут скажешь? – Кошелев пожимает плечами.
– Просто у меня в голове не укладывается, как так можно : казаться таким… элегантным и при этом быть по уши в дерьме, – говорит Андрей, пропустив мимо ушей замечание Кошелева и не глядя на Крылова. Он вынимает сигару и изучает ее с горестным видом. Мне по-прежнему кажется, что у Смирнова на лбу – грязное пятно.
– Может быть, это все из-за Люды? – высказывается Крылов, оторвавшись от своего Ben'Q. – Может быть, это ее рук дело?
– Не знаю, блядь, как можно к этому относиться с таким пофигизмом ?! – Судя по голосу, Смирнов, с которым явно творится что-то не то, действительно ошеломлен Ходят слухи, что он проходит курс реабилитации.
– Некоторые рождаются пофигистами, – улыбается Крылов, пожимая плечами.
Я смеюсь, потому что Борис уж точно никакой не пофигист, и Андрей укоризненно на меня смотрит и говорит:
– Кстати, ХХХХХ… а ты чего, блядь, такой радостный?
Теперь уже я пожимаю плечами и говорю:
– Я по жизни просто счастливый турист, – и добавляю, вспомнив, цитируя Трубу: – Я при деньгах и нос в кокаине, вот такой вот рок-н-ролл.
– Будь таким, каким хочешь и можешь быть, – добавляет кто-то.
– Нет, ребята, – Смирнов никак не уймется. – Вы посмотрите, – он пытается оценить ситуацию рационально. – Он ведь строит из себя этакого безобидного чудаковатого старикашку. Но внутри… – Он умолкает. Мне вдруг становится интересно, что он скажет дальше. – Внутри… – Андрей не может закончить фразу, не может добавить три правильных слова: мне все равно . Он меня разочаровывает, но в то же время я искренне за него рад.
– Внутри? Что внутри? – говорит Кошелев со скучающим видом. – Ты не поверишь, но мы тебя слушаем. Продолжай.
– ХХХХХ, – говорит Смирнов, немного смягчившись. – А ты что думаешь?
Я поднимаю глаза, улыбаюсь и ничего не говорю. Где-то – может быть, в телевизоре? – играет гимн. С чего бы вдруг? Я не знаю. Может быть, перед рекламным блоком. Завтра в Шоу Соловьёва – очередная порция еврейской блевотины. Я вздыхаю и пожимаю плечами. Мне все равно.
– Хороший ответ, – хмыкает Смирнов и добавляет: – Ты просто псих ненормальный.
– Это – самая ценная информация, которую я слышу с… – я смотрю на свои новые IWC. – Это Кошелев, что ли, заказал всем сухого пива? Господи, я хочу воды.
Сергей ухмыляется и рявкает:
– Милая крошка, стройные ножки. Длинная шейка и все дела.
– Очень культурно, – кивает Макс.
Роман Шейн, весь из себя утонченный, стильный еврей, подходит к нашему столику; в петлице его пиджака от Paul Smith – цветок. Но он не может задержаться надолго, потому что ему надо встретиться в “Delmonico” с друзьями, Иосифом и Лизой, которые тоже евреи. Он практически сразу уходит, и я слышу, как кто-то фыркает:
– Шейн. Паштет из животного.
Кто-то еще говорит:
– Послушайте, кто-нибудь в курсе, что пещерные люди были покрепче нас в смысле характера?
– А кто занимается счетами Фёдорова?
– Фёдоров – это фигня. Вот Коган – это да.
– Это не Михаил Кузнецов? Тот еще прожигатель жизни.
– О господи.
– Да ради бога.
– …худой и желчный…
– А что я с этого буду иметь?
– Какой Коган, который актер? Или счета Когана?
– Богатые люди с дешевыми стереосистемами.
– Нет, девушки, которые пьют наравне с мужиками.
– …мудозвон как он есть…
– Прикурить? Симпатичные спички.
– А что я с этого буду иметь?
– …бла-бла-бла… По-моему, это я сказал:
– Мне надо вернуть диски в видеопрокат.
Кто-то уже достал сотовый телефон и вызвал такси. Я не прислушиваюсь к разговору у нас за столиком, я наблюдаю за парнем – точь в точь Михаил Кузнецов, – который расплачивается и собирается уходить, а потом кто-то спрашивает, ни с того, ни с сего: “Но почему?” , – и хотя я очень горжусь тем, что мне удается сохранять хладнокровие, и не дергаться, и соответствовать тому, что окружающие думают обо мне, я слышу вопрос и машинально его осмысливаю: “Почему?” – и машинально же отвечаю, от фонаря, безо всякой причины, я открываю рот, и слова текут сами собой, такой вот итог для идиотов:
– Ну, хотя я знаю, что должен был сделать это , и зря я этого не сделал, но мне уже тридцать, а это…жизнь, какой она кажется в барах и клубах Москвы, а может быть, и не только Москвы, а вообще, везде , в начале нашего века… и так , как мне кажется, ведут себя люди… это и значит – быть собой, быть ХХХХХ , так что… в общем…
Я умолкаю, вздыхаю, слегка пожимаю плечами, и снова вздыхаю, а над одной из дверей, занавешенной красной бархатной шторкой, висит табличка, на которой написано красными буквами в тон занавеске: ЭТО НЕ ВЫХОД.
П.С. Пожалуй... вот и всё. Мне действительно больше нечего сказать. Ближе всего мои чувства сейчас может выразить лишь вот этот трек: "Art Of Trance - Love Washesover". И конечно, всем спасибо и... прощайте..