– Ты кажешься отстраненным, – замечает она.
– Что? – спрашиваю я, моргая.
– Я сказала, ты кажешься отстраненным, – говорит она.
– Нет, – вздыхаю я. – Я все тот же гадёныш.
– Это хорошо.
Она облегченно – мне это снится? – улыбается.
– Слушай, – говорю я, стараясь задержать взгляд на ней. – А что тебе на самом деле хочется в этой жизни?
Потом, памятуя о том, как она гундосила о карьере в банковской коммерции, я добавляю:
– Только коротко, знаешь, сжато.
И затем:
– И не говори мне, что тебе нравится работа с детьми.
– Ну, мне хотелось бы путешествовать, – повествует она. – Или вернуться в школу, я не знаю, на самом деле…
Она задумчиво замолкает и простодушно заявляет:
– У меня такой период в жизни, когда кажется, что возможностей полно, но я такая… Я не знаю… я очень неуверенная.
– Мне также кажется, что для людей важно сознавать свои пределы.
Потом, ни с того ни с сего, я спрашиваю:
– А у тебя есть парень?
Она застенчиво улыбается, вспыхивает и говорит:
– Нет. Ничего серьезного.
– Интересно, – бормочу я.
Я открываю меню и изучаю цены.
– А ты с кем-нибудь встречаешься? – робко осмеливается она спросить.
Я решаю взять рыбу-лоцман с тюльпанами и корицей, и, вздыхая, ухожу от ответа:
– Просто я хочу серьезных отношений с особенным для меня человеком, – и, не дав ей времени на ответ, спрашиваю, что она будет заказывать.
– Наверное, макрель, – говорит она, и прищуривается. – С имбирем.
– А я буду рыбу-лоцман, – говорю я. – Мне начинает нравится. Рыба-лоцман, – говорю я, кивая.
Позже, после посредственного ужина и бутылки дорогого калифорнийского каберне-совиньон и одной порции крем брюле на двоих, я заказываю стаканчик пятнадтидолларового японского плюма, а Маша пьет эспрессо без кофеина и спрашивает меня, откуда произошло название ресторана. Я рассказываю ей, ничего не придумывая, – хотя меня так и подмывает сказать какую-нибудь чушь, только чтобы посмотреть, поверит ли она. Сидя напротив Маши во мраке “Аркадии”, легко поверить, что она проглотит все, что угодно, – ее влюбленность делает ее беззащитной. Я нахожу это на удивление неэротичным. Я даже мог бы рассказать ей про мою приверженность апартеиду и вынудить ее найти причины, по которым ей следует согласиться со мной и вложить крупную сумму денег в расистские организации, которы…
– Аркадия – это древняя область в Пелопоннесе, это в Греции. Она была основана в 370 году до нашей эры, и была полностью окружена горами. Ее крупнейшим городом был… Мегаполис, который стал и центром политической активности и столицей Аркадийской конфедерации…
Я делаю глоток вина.
– Он был разрушен во время греческой войны за независимость.
Я снова замолкаю.
– Первоначально Пану поклонялись в Аркадии. Ты знаешь, кто такой был Пан?
Не сводя с меня глаз, она кивает.
– Его праздненства походили на праздненства Бахуса, – рассказываю я. – По ночам он резвился с нимфами, а вот днем любил… попугать путников… Отсюда произошло слово пан-ика .
Ну и так далее. Я поражен, что это сохранилось в моей памяти и, подняв глаза от вина, куда задумчиво смотрел, улыбаюсь ей. Она долго смущенно молчит, не зная, как отреагировать, но, в конце концов, глубоко заглядывает мне в глаза и подавшись вперед над столом, запинаясь, произносит:
– Это… так… интересно.
Это все, что она говорит, но больше от нее и не требуется.
11:54. Мы стоим на тротуаре перед домом Маши. Местный бомж осторожно наблюдает за нами, его взгляд следит за мной из подворотни, наполняя меня несказанным ужасом. Завеса звезд, миллионы рассеянных звезд сверкают на небе, их столько, что это унижает меня, и мне трудно это стерпеть. Я что-то говорю о тревожности, Маша пожимает плечами и кивает. Похоже, ее сознание не в ладах с языком, она словно пытается найти рациональноый ответ на вопрос, кто я такой на самом деле, но, это, разумеется, невозможно: ключа… нет.
– Ужин был замечательный, – говорит она. – Большое тебе спасибо.
– На самом деле еда была так себе, но пожалуйста, – пожимаю я плечами.
– Может, зайдешь, выпьешь что-нибудь? – спрашивает она чересчур небрежно. Но даже если мне не нравится ее поведение, это не значит, что я не хочу подняться – вот только что-то останавливает меня, подавляет жажду крови: бомж? освещение подъезда? ее губная помада? К тому же я начинаю думать, что порнография значительно проще, чем реальный секс, и поэтому гораздо приятнее.
– А у тебя есть пейот? – спрашиваю я.
Она озадаченно молчит.
– Что?
– Шучу, – говорю я, потом. – Слушай, я хочу посмотреть передачу Караулова , поэтому… – я замолкаю, не понимая, почему я медлю. – Мне надо идти.
– Ты можешь посмотреть его… – она останавливается, потом предлагает, – у меня.
Выдержав паузу, я спрашиваю:
– А у тебя есть кабельное?
– Да, – кивает она. – У меня есть кабельное.
Поставленный в тупик, я снова замолкаю, делаю вид, что должен обмозговать это.
– Да нет, ладно. Я лучше посмотрю… не по кабельному.
Она кидает на меня печальный, недоумевающий взгляд:
– Что случилось?
– Мне надо вернуть… диски, – торопливо объясняю я.
Помолчав, она говорит:
– Сейчас? Но ведь уже… – она смотрит на свои часы, – почти полночь.
– Ну да, – говорю я, гораздо отрешеннее.
– Ну тогда… спокойной ночи, – произносит она.
Какие книги читает Маша? Заголовки проносятся у меня в голове: Как Заставить Мужчину Влюбиться в Вас. Как Сохранить Его Любовь Навечно. Венец – Делу Конец: Как Выйти Замуж За Год. Дополнение . В кармане я тереблю пачку презервативов в футляре из страусиной кожи, купленных на прошлой неделе в смоленском пассаже.
Но нет.
Нет.
После неловкого рукопожатия, она, не отпуская мою руку, спрашивает:
– Это правда? У тебя нет кабельного?
И хотя вечер был совершенно неромантическим, она обнимает меня и на этот раз от нее исходит тепло, с которым я не знаком. Я привык воображать, что все происходит как в кино, что события как-то укладываются в рамки сюжета, что сейчас я почти слышу, как играет оркестр, почти вижу, как медленно плывет вокруг нас камера, как над головами у нас в замедленной съемке вспыхивает салют, как ее семидесятимиллиметровые губы шепчут мне: “Я хочу тебя”, – с Dolby звуком. Но я обнимаю ее холодно, и понимаю – сначала смутно, а потом все с большей ясностью, что буря, которая бушевала внутри меня, утихла, и что Маша целует меня в губы. Это возвращает меня в реальность, и я легонько отталкиваю ее. Она со страхом смотрит на меня.
– Слушай, мне надо идти, – говорю я, глядя на часы. – Я не хочу пропустить… Дурацкие Выходки Наших Питомцев .
– Хорошо, – произносит она, успокаиваясь. – Пока.
– Спокойной ночи, – говорю я.
Мы оба устремляемся в разные стороны, но неожиданно она что-то выкрикивает.
Я оборачиваюсь.
– Не забудь, что у тебя завтрак с Антоном Кураевым и Жильцовым в “13”, – говорит она из двери.
– Спасибо, – кричу я, маша рукой. – У меня полностью вылетело из головы.
Помахав в ответ, она исчезает в подъезде.
Потом я иду к парку, чтобы поймать там такси, и прохожу мимо бездомного бродяги – представителя генетического низшего класса. Пока он тихо клянчит мелочь, хоть “что-нибудь”, я замечаю рядом с ним, на ступенях, где он сидит, пакет из книжного магазина Букберри, и не могу вслух не рассмеяться: “Ого, так ты читаешь”, – а потом, на заднем сиденье такси, по дороге домой через город, представляю, как мы с Машей прохладным весенним утром бежим по Филёвскому парку, взявшись за руки и смеясь. Мы покупаем воздушные шарики и отпускаем их в небо.