Хокку (хайку)

– это некий толчок, импульс, побуждающий работать воображение, это зов, на который каждый (и именно это-то и ценно) откликнется по-своему. Хокку открыто для домысливания – поэт, изображая или, вернее, просто «называя» какую-нибудь конкретную деталь, сопоставляя в едином стихотворении разные (иногда на первый взгляд совершенно несопоставимые) предметы или явления, побуждает читателя к сотворчеству, к тому, чтобы, призвав на помощь свое воображение, тот сам по данной детали дорисовал общую картину, то есть стал как бы соавтором хокку, продолжив развертывание образа. Ритмически хокку – это 17-сложное стихотворение с внутренним делением на три неравные по числу слогов (5-7-5) ритмические группы. Принято называть его трехстишием, хотя оно ближе к моностиху, разделенному, как правило, на две части внутренней цезурой (чаще всего на группы 5/7-5 или 5-7/5).

В ходе развития поэзии «нанизанных строф» сложились и правила, определившие композиционные, ритмические и прочие особенности хокку. В частности, хокку полагается иметь «режущее слово» (кирэдзи), то есть определенного типа грамматическую частицу, которая либо, находясь после первого или второго стиха, обеспечивает цезуру, разбивающую трехстишие на две части, либо, завершая стихотворение, придает ему грамматическую и интонационную цельность.

фуруикэ я
кавадзу тобикому
мидзу но ото.

Старый пруд.
Прыгнула в воду лягушка.
Всплеск в тишине.

В этом знаменитом трехстишии Басё таким «режущим словом» является стоящая после первого стиха (5) восклицательная частица «я». В стихотворении Бусона:

оно ирэтэ
ка ни одороку я
фую кодати

Ударил я топором
И замер... Каким ароматом
Повеяло в зимнем лесу! –

та же частица «я» стоит после первых двух стихов (5-7). В стихотворении того же Бусона:

Ботан киттэ Ки
но отороиси
Юубэкана

Сорвал пион –
И стою как потерянный.
Вечерний час –

«режущее слово» «кана» стоит в конце стихотворения, придавая ему ритмическую и грамматическую завершенность.

Поэт, пишущий хокку, относится к окружающему его миру, к природе совершенно иначе. Для того чтобы создать хокку, он должен прежде всего ощутить – увидеть, услышать, осязать или даже обонять то, о чем сочинит стихотворение, причем не просто ощутить, а подметить нечто необычное, новое в его обыкновенности, уловить элемент вечности, всеединства в определенности сиюминутного облика.

Отчасти процесс создания хокку сродни озарению дзэнского монаха – вдруг увидев какую-то вещь, возможно в несколько непривычном для нее ракурсе, или сопоставив два обычно несопоставимых предмета, поэт испытывает мощный импульс, вдруг открывая для себя внутреннее единство мира, мира, в котором все связано – и природное и человеческое, в результате этого импульса рождается хокку.

Хокку – это больше чем поэзия, это способ достижения гармонии поэта с миром, это особый способ мышления, особый способ видения мира. Наверное, именно поэтому европейцы так по-разному относятся к хокку – одних эта поэзия отталкивает (как нечто совершенно непривычное), других (по той же самой причине) притягивает. Поэт, сочиняющий хокку, о чувствах не говорит вовсе, его цель иная – дать им-пульс, который заставит самого читателя непосредственно испытать то или иное чувство. Вернемся к процитированному выше трехстишию Басё о лягушке. В нем сопоставляются (именно сопоставляются, а не описываются) два конкретных образа – «пруд» и прыгнувшая в этот пруд «лягушка». Поэт не говорит о том, что почувствовал, когда лягушка прыгнула в пруд, не описывает сам пруд, для него хокку – это своеобразный способ войти в контакт с миром, ощутить себя его частью. Читатель же, призвав на помощь воображение, может явственно ощутить щемящую тишину заброшенного сада, тишину, которая становится еще более глубокой, более полной после прозвучавшего в ней всплеска. Читатель должен услышать и всплеск, и наступившую после него тишину, должен увидеть тенистый уголок сада, затянутую ряской неподвижную поверхность старого пруда, ощутить светлую печаль одиночества. Таково искусство хокку.