Потягивая грольш, а потом шампанское из высоких стаканов с выгравированными на них кактусами, которые Лена расставляла на глиняных подносах, размешивая в них малиновый сироп мешалкой в форме перца халапеньо из папье маше, я лежал рядом, воображая, что убиваю кого то лыжной палкой Allsop Racer или смотрел на старинный флюгер, висящий над камином, размышляя, можно ли им проткнуть человека, или, вне зависимости от того, была ли Лена в комнате или нет, жаловался, что надо было заказать столик в “Гараже”. Пока она отсутствовала, я блевал (ради самого процесса) в грубые терракотовые вазы, выставленные по периметру внутреннего дворика и създил в город купить бритвенных лезвий. Вечернее шоу Соловьёва было про оккультизм и отношение к нему РПЦ. Толстая оккультная женщина рассказывала, что все люди, не вступившие в её секту – голограммы. Ночью я поставил Эвелин на голову светильник от Jerry Kott из искусственного бетона и алюминиевой проволоки, но после реладорма она спала мертвым сном и не стряхивала его, и я смеялся, глядя, как светильник вздымается, когда она глубоко вдыхает, но вскоре это стало меня печалить, и я перестал ставить его ей на голову. Ничто не могло смягчить меня. Вскоре все стало казаться скучным: очередной рассвет, жизни героев, влюбленности, войны, открытия, которые люди делали насчет друг друга. Единственное, что мне не наскучило, – это мысль о том, как много денег сделал Михаил Кузнецов, и все же со временем наскучило и это. Во мне не было ясных эмоций, только алчность и, кажется, безграничное отвращение. Я обладал всеми свойствами человеческого существа – плотью, кровью, кожей, волосами, – но разрушение моей личности зашло так далеко, что способность к обычному состраданию исчезла, – я намеренно медленно уничтожил ее. Я был просто подделкой, грубой копией человеческого существа, функционировал лишь слабый кусочек моего мозга. Происходило что то ужасное, но я не мог понять, что именно и почему происходит. Утешал меня лишь звук льда, брошенного в стакан с J&B. В конце концов, я утопил чау чау. Лена по ней не скучала; она даже не заметила ее пропажи, даже когда я кинул ее в огромный морозильник, завернув ее в свитер из Стокманна. Нам нужно было уехать с дачи, потому что я начал ловить себя на том, что предрассветными часами я стоял возле нашей кровати, стиснув в кулаке нож для колки льда, и ждал, когда Лена откроет глаза.