Выходные...
10-04-2006 12:19
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
В колонках играет - GWAR - Crack In The Egg
– Гм, сегодня у них нет свинины с лаймовым желе.
Я продолжаю кивать, притворяясь, что для меня это ново и интересно, и говорить всякие глупости вроде “Это весьма поучительно”, хотя очень хочется сказать другое: “Я совершенно безумен” или “Мне нравится расчленять девушек”.
– Я, кажется, это… слегка перебрал, – признает он, роняя на стол дольку лимона, которую пытался положить в кружку с пивом.
– Угу.
Я макаю ломтик яма в соус из горчицы и ревеня и делаю вид, что не слушаю его. К концу ужина он такой пьяный, что я (1) заставляю его оплатить счет на двести пятьдесят долларов, (2) заставляю его признать, какой он, на самом деле, тупой сукин сын, и (3) отвожу его к себе домой, и там он наливает себе еще выпить, – на самом деле, он открывает бутылку “Акации”, которую, как мне казалось, я хорошо спрятал, серебряным штопором от Mulazoni. В ванной я достаю топор, заранее спрятанный в душе, принимаю две таблетки реладорма, по пять миллиграммов каждая, запиваю их колпачком средства для полоскания рта Plax, потом иду в коридор, надеваю дешевенький дождевик, который купил в среду в Стокманне, и возвращаюсь к Петру, который сидит в гостиной у стереосистемы и рассматривает мою коллекцию дисков. В квартире включен весь свет, жалюзи плотно закрыты. Он встает, медленно отходит назад, прихлебывая вино из стакана, обходит гостиную, садится в белое алюминиевое раскладное кресло, купленное мною на распродаже в честь Наступления Весны в СП пару недель назад, и, наконец, замечает газеты – Коммерсант, АиФ, МК и Завтра , – разложенные на полу у него под ногами, чтобы не испачкать полированный паркет из светлого дуба его кровью. Я подхожу к нему с топором в руке, свободной рукой я застегиваю дождевик.
– Эй, дружог – говорит он, умудрившись исковеркать оба слова.
– Да, Пётр, – говорю я, подходя ближе.
– А почему здесь разложены эти газеты со светской хроникой и “Стилем жизни”? – спрашивает он устало. – У тебя что, есть собака? Чау чау или что нибудь в этом роде?
– Нет, Пётр. – Я медленно обхожу кресло и, наконец, встаю прямо напротив него, но он такой пьяный, что даже не видит топор, когда я поднимаю его над головой. Не видит его он и тогда, когда я опускаю его на уровень груди, держа как будто бейсбольную биту, как будто я собираюсь отбить мяч, которым в данном случае будет голова Петра.
Пётр пару секунд молчит, а потом говорит:
– Короче, раньше я терпеть не мог Green Day, но теперь, когда их музыка стала коммерческой, они мне нравится больше, чем…
Топор прерывает его на середине предложения, толстое лезвие входит прямо в открытый рот, затыкая его навсегда. Пётр смотрит на меня, потом закатывает глаза, потом снова смотрит на меня, и он вдруг поднимает руки, пытаясь схватить рукоять топора, но сила удара сводит его усилия на нет. Сначала крови нет, и нет никаких звуков, если не считать шелеста газет под дергающимися ногами Алаяна, но когда я вытаскиваю топор (при этом почти выдергиваю Петра из кресла) и снова бью его топором по лицу, вскрывая череп, его руки цепляются за пустоту, кровь бьет двумя коричневыми гейзерами, заливая мой дождевик. И все это сопровождается ужасным шипящим звуком, исходящим из ран в черепе Алаяна – из тех мест, где кость и плоть больше не соединяются друг с другом, а вслед за этим раздается совсем другой звук, как будто кто то испортил воздух, но это просто кусочек мозга, розовый и блестящий, под давлением вылезает наружу сквозь раны на лице. Пётр Алаян в агонии падает на пол, его лицо все покрыто мозгами и кровью, крови нет только в глазах, которые непроизвольно моргают; рот – каша из зубов, мяса и челюстей, язык свисает из открытой раны на щеке, он держится только на чем то, похожем на тонкую лиловую струну.
– Блядский тупой ублюдок. Блядский ублюдок, – кричу я ему только один раз. Я стою над ним, жду и смотрю на трещину над картиной Оника, которую так и не заделали. Через пять минут Пётр, наконец, умирает. Еще через тридцать минут его тело перестает кровоточить.
Я беру такси и еду через садовое, в мертвой тишине этой душной апрельской ночи, туда, где жил Пётр. Только потом до меня доходит, что я так и не снял окровавленный дождевик. Я открываю дверь ключами, которые взял у него в кармане, вхожу, обливаю дождевик бензином для зажигалки и сжигаю его в камине.
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
– Гм, сегодня у них нет свинины с лаймовым желе.
Я продолжаю кивать, притворяясь, что для меня это ново и интересно, и говорить всякие глупости вроде “Это весьма поучительно”, хотя очень хочется сказать другое: “Я совершенно безумен” или “Мне нравится расчленять девушек”.
– Я, кажется, это… слегка перебрал, – признает он, роняя на стол дольку лимона, которую пытался положить в кружку с пивом.
– Угу.
Я макаю ломтик яма в соус из горчицы и ревеня и делаю вид, что не слушаю его. К концу ужина он такой пьяный, что я (1) заставляю его оплатить счет на двести пятьдесят долларов, (2) заставляю его признать, какой он, на самом деле, тупой сукин сын, и (3) отвожу его к себе домой, и там он наливает себе еще выпить, – на самом деле, он открывает бутылку “Акации”, которую, как мне казалось, я хорошо спрятал, серебряным штопором от Mulazoni. В ванной я достаю топор, заранее спрятанный в душе, принимаю две таблетки реладорма, по пять миллиграммов каждая, запиваю их колпачком средства для полоскания рта Plax, потом иду в коридор, надеваю дешевенький дождевик, который купил в среду в Стокманне, и возвращаюсь к Петру, который сидит в гостиной у стереосистемы и рассматривает мою коллекцию дисков. В квартире включен весь свет, жалюзи плотно закрыты. Он встает, медленно отходит назад, прихлебывая вино из стакана, обходит гостиную, садится в белое алюминиевое раскладное кресло, купленное мною на распродаже в честь Наступления Весны в СП пару недель назад, и, наконец, замечает газеты – Коммерсант, АиФ, МК и Завтра , – разложенные на полу у него под ногами, чтобы не испачкать полированный паркет из светлого дуба его кровью. Я подхожу к нему с топором в руке, свободной рукой я застегиваю дождевик.
– Эй, дружог – говорит он, умудрившись исковеркать оба слова.
– Да, Пётр, – говорю я, подходя ближе.
– А почему здесь разложены эти газеты со светской хроникой и “Стилем жизни”? – спрашивает он устало. – У тебя что, есть собака? Чау чау или что нибудь в этом роде?
– Нет, Пётр. – Я медленно обхожу кресло и, наконец, встаю прямо напротив него, но он такой пьяный, что даже не видит топор, когда я поднимаю его над головой. Не видит его он и тогда, когда я опускаю его на уровень груди, держа как будто бейсбольную биту, как будто я собираюсь отбить мяч, которым в данном случае будет голова Петра.
Пётр пару секунд молчит, а потом говорит:
– Короче, раньше я терпеть не мог Green Day, но теперь, когда их музыка стала коммерческой, они мне нравится больше, чем…
Топор прерывает его на середине предложения, толстое лезвие входит прямо в открытый рот, затыкая его навсегда. Пётр смотрит на меня, потом закатывает глаза, потом снова смотрит на меня, и он вдруг поднимает руки, пытаясь схватить рукоять топора, но сила удара сводит его усилия на нет. Сначала крови нет, и нет никаких звуков, если не считать шелеста газет под дергающимися ногами Алаяна, но когда я вытаскиваю топор (при этом почти выдергиваю Петра из кресла) и снова бью его топором по лицу, вскрывая череп, его руки цепляются за пустоту, кровь бьет двумя коричневыми гейзерами, заливая мой дождевик. И все это сопровождается ужасным шипящим звуком, исходящим из ран в черепе Алаяна – из тех мест, где кость и плоть больше не соединяются друг с другом, а вслед за этим раздается совсем другой звук, как будто кто то испортил воздух, но это просто кусочек мозга, розовый и блестящий, под давлением вылезает наружу сквозь раны на лице. Пётр Алаян в агонии падает на пол, его лицо все покрыто мозгами и кровью, крови нет только в глазах, которые непроизвольно моргают; рот – каша из зубов, мяса и челюстей, язык свисает из открытой раны на щеке, он держится только на чем то, похожем на тонкую лиловую струну.
– Блядский тупой ублюдок. Блядский ублюдок, – кричу я ему только один раз. Я стою над ним, жду и смотрю на трещину над картиной Оника, которую так и не заделали. Через пять минут Пётр, наконец, умирает. Еще через тридцать минут его тело перестает кровоточить.
Я беру такси и еду через садовое, в мертвой тишине этой душной апрельской ночи, туда, где жил Пётр. Только потом до меня доходит, что я так и не снял окровавленный дождевик. Я открываю дверь ключами, которые взял у него в кармане, вхожу, обливаю дождевик бензином для зажигалки и сжигаю его в камине.
Комментарии (7):
Помечу одни люди убивают других людей? За что? Мы все одинаковы...и все заслуживаем одного...как мы можем быть судьями других.....?
Нет, я не могу этого понять! Мы все заслуживаем смерти, но мы не имеем права раздавать ее направо и налево....потому что смерть - это начало всего, это исцеление от жизни, но не нам решать, когда это дарить.
Masayshi,
Облачный пик
вдруг предстал в багряном сиянье -
солнце заходит...
касива....
может так инадо...
жутковато...но почему-то не могу оторваться от чтения...перечитала раз 5...ты не думал написать что-то длиннее??
Фсем интересно, что было дальше? Почему?
Мне хватило знания о том, что написано....
Убийцо, потому, что интересно откуда в твоей голове такое берёцца и есть ли там еЩЩё)))
Комментарии (7):
вверх^
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Выходные... | Убийцо - Красота и массовые расстрелы спасут мир |
Лента друзей Убийцо
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»