– Я не люблю Evian, – печально произносит Андрей. – Она слишком пресная. – У него такой жалкий вид, когда он признается в этом, что мне приходится согласиться. Глядя на него в темноте машины, понимая, что он, вероятно, окажется сегодня в постели с Наташей, на мгновение я ощущаю жалость. – Да, Андрей, – медленно говорю я. – Evian – слишком пресная. Сегодня на полу была такая лужа крови Серовой, что я увидел в ней свое отражение, когда пошел за телефоном, и я смотрел на себя, пока записывался на стрижку в Gio's. Елена выводит меня из транса признанием: “А я в первый раз боялась Pellegrino”. Она нервно смотрит на меня – в ожидании, что я… что, соглашусь? – потом на Андрея, предлагающего ей бледную, натянутую улыбку. – Но попробовала и… она была нормальная. – Как это смело, – вновь зевая, бормочу я, машина сантиметр за сантиметром продвигается к пассажу затем, чуть громче, спрашиваю: – Слушайте, кто нибудь знает о каком нибудь приспособлении, которое можно подключить к телефону, чтобы оно воспроизводило короткие гудки? Вернувшись домой, я стою над телом Серовой. Задумчиво потягивая напиток, я изучаю его состояние. Ее веки полуоткрыты, а нижние зубы кажутся выступающими, поскольку губы я оторвал, – точнее, откусил. Утром я отпилил ей руку, что, собственно, окончательно и убило ее, и теперь я поднимаю ее, держа за кость, торчащую на том месте, где было запястье (где кисть, я не имею понятия: в морозильнике? в шкафу?), стискиваю в руке, словно трубу, мясо и мышцы держаться на ней, хотя большую часть я отрезал или отгрыз, и опускаю руку ей на голову. Всего пяти шести ударов хватает, чтобы разнести ее нижнюю челюсть, а после еще двух ударов лицо проламывается внутрь.