Где-то в 98-м, с четверга на пятницу
часы остановились, что-то заело в часах,
в воздухе пахло вереском и вечером, город уже маялся,
солнце начинало пятится, по гнездам разгоняя птах.

Блестели булыжники площадей, и длинными становились тени,
в твоем голосе потухли краски, и краски погасли в глазах,
и небо окрашивалось в цвета тюленьи,
- Отстань,
ты мне сказала,
- наше дело швах,

и, подергивая плечиком добавила,
- Все будет окей,
разбивая чувства на сектора искренностей,
ромашку скомкав в своей руке,
а я прислушивался к ринг-тонам твоих интимностей,

а ты сыпалась песком вдоль линий ладоней,
и стекло между нами запотевало все сильней,
а ты расплывалась за мутным стеклом затененным ,
а я вводил кофе внутривенно, изгоняя печаль во вне,

коротая многоточье стучащих секунд настойчивых
среди пластических операций памяти,
среди других полуночников с глазами сов и зим,
а ты... а я...
и голос твой звучал все невнятнее, не разборчивее,
все реже мелькал твой облик в толпе спешащих спин.