Он звался Вечер и еще Потемки,
чуть хриплый голос, вязкий баритон,
в кашне грел нос и напевал негромко
под моросящий дождь, под серый полутон

уже почти совсем заснувших улиц,
чертил зонтом промокшим по песку,
на туче тень луны качалась, как на стуле,
почти совсем без сил. Как пистолет к виску,

приставлена полночи сердцевина.
Ты невзначай ушел, пробормотав мне:
- Будь!
Распятья фонарей крестили тебе спину,
и душной темнотой перехватило грудь.

Мне стало не хватать его кривых ухмылок,
его полутонов, его шуршащих шин,
тепло его ушло устало, и застыло
дыханье на стекле, дождливый паланкин.