С яркого майского дня Гарриш вошел в прохла¬ду общежития. Какое-то время его глаза при¬выкали к сумраку холла, так что поначалу он лишь услышал голос Гарри Бобра, донесшийся из тени.
— Жуткий предмет, не правда ли? — спросил Бо¬бер. — Действительно жуткий.
— Да, — кивнул Гарриш. — Крепкий орешек.
Теперь его глаза различали Бобра. Тот тер пры¬щи на лбу, а мешки под глазами блестели от пота. Одет он был в сандалии на босу ногу и футболку. На груди висел значок-кнопка, гласящий, что Хоуди Дуди — извращенец. В полумраке белели громад¬ные передние зубы Бобра.
— Я собирался сдать его еще в январе, — бубнил Бобер. — Говорил себе, что надо сдавать, пока есть время, но вот дотянул до последнего. Думаю, я про¬валил экзамен, Курт. Честное слово.
В углу, у почтовых ящиков, стояла комендант¬ша. Невероятно высокая женщина, чем-то похожая на Рудольфа Валентино. Одной рукой она пыталась вернуть лямку бюстгальтера под платье, другой при¬крепляла к доске объявлений какую-то бумажку.
— Тяжелый случай, — вздохнул Гарриш.
— Я хотел тебя кое о чем спросить, но не решил¬ся, потому что у этого парня глаза как у орла. Ты думаешь, что опять получишь «А»?
— Я думаю, что, возможно, завалил экзамен. У Бобра отвисла челюсть.
— Ты думаешь, что завалил? Ты думаешь, что...
— Я пойду приму душ, ладно?
— Да, конечно, Курт. Конечно. Это был твой пос¬ледний экзамен.
— Да, это был мой последний экзамен, — эхом отозвался Гарриш.
Он пересек холл, толкнул дверь и стал подни¬маться по лестнице. Пахло там, как в мужской раздевалке. Сколько же лет ходили по этим ступеням! Его комната находилась на пятом этаже.
Куин и другой идиот с третьего этажа, с волоса¬тыми ногами, протиснулись мимо него, перекидываясь футбольным мячом. Заморыш в очках в рого¬вой оправе, еле волочащий ноги, попался ему между четвертым и пятым этажами. Учебник по алгебре он прижимал к груди, словно Библию, а губы его повторяли шепотом логарифмы. Глаза парня были пусты, как чисто вымытая классная доска.
Гарриш остановился и посмотрел ему вслед, га¬дая, а не показалась бы этому убогому смерть благом, но, пока он раздумывал, заморыш уже скрылся из виду. Гарриш поднялся на пятый этаж и напра¬вился к своей комнате. Свин уехал два дня назад. Четыре экзамена за три дня, пам-бам, мерси, мадам. Свин знал, как ухватить жизнь за шкирку. От него остались только фотографии красоток, два вонючих носка от разных пар да керамическая пародия на «Мыслителя» Родена, сидевшего, по воле подражате¬ля гению, на унитазе.
Гарриш вставил ключ в замочную скважину.
— Курт! Эй, Курт!
Роллингс, тупорылый старший по этажу, кото¬рый отправил Джимми Броуди к декану за пьянку, махал ему рукой с лестничной площадки. Высокий, хорошо сложенный, с короткой стрижкой.
— Ну как, развязался? — спросил Роллингс.
– Да.
— Не забудь подмести пол и составить список разбитого и неработающего, ладно?
— Сделаем.
— Бланк я подсунул тебе под дверь в прошлый вторник, не так ли?
— Было дело.
— Если меня в комнате не будет, подсунешь за¬полненный бланк и ключ мне под дверь, хорошо?
— Обязательно.
Роллингс схватил его за руку и дважды трях¬нул. Рука у Роллингса была сухая, кожа — шерша¬вая. Гарриш словно провел ладонью по рассыпан¬ной по столу соли.
— Веселого тебе лета, парень.
— Спасибо.
— Только не перетрудись.
— Ладно.
— Поработать можно, но главное — не перетру¬диться.
— Буду иметь в виду.
Роллингс окинул Гарриша взглядом, рассмеялся.
— Тогда счастливо тебе.
Он хлопнул Гарриша по плечу и двинулся даль¬ше, задержавшись у комнаты Рона Фрейна, чтобы сказать тому, что стерео надо приглушить. Гарриш представил себе мертвого Роллингса, лежащего в ка¬наве. По его глазам ползали мухи. Роллингса это не волновало. Мух — тоже. Или ты ешь мир, или мир ест тебя, третьего не дано.
Гарриш постоял, пока Роллингс не скрылся из виду, потом вошел в комнату.
Со Свином пропал и сопутствующий ему бардак, так что комната выглядела пустой и стерильной. От груды вещей на кровати Свина остался один мат¬рац. А со стены лыбились две двухмерные красотки с разворотов «Плейбоя».
А вот половина комнаты, которую занимал Гар¬риш, совсем не изменилась, там всегда поддержи¬вался казарменный порядок. Если б кто бросил чет¬вертак на его кровать, он отскочил бы от натянутого одеяла. Такая аккуратность просто бесила Свина. Он защищался по английскому языку и литературе, и с чувством слова у него все было в порядке. Гар¬риша он называл бюрократом. Пустую стену за крова¬тью Гарриша украшал лишь постер Хамфри Богарта, который он купил в книжном магазине колледжа. Боджи, в подтяжках, держал в каждой руке по авто¬матическому пистолету. Свин еще заявил, что пис¬толеты и подтяжки — символы импотенции. Гар¬риш сомневался, что Боджи — импотент, хотя ничего о нем и не читал.
Он подошел к стенному шкафу, открыл дверцу, достал карабин («магнум», калибр 352) с прикладом из орехового дерева, подаренный ему на Рождество отцом, методистским священником. Телескопиче¬ский прицел к карабину Гарриш купил сам, в марте.
Действующие в
Читать далее...