пока делал упражнения на растяжку мышц, спокойствие постепенно вернулось. Я снова почувствовал себя в своей тарелке. Легкий щелчок – и моя сущность, приобретя очертания, оформилась в единое целое.Вот и прекрасно. Я снова на своем месте. Как обычно
Москву
1.
[700x525]
2.
[700x525]
3.
[700x525]
4.
[700x525]
5.
[700x525]
6.
[700x525]
7.
[700x525]
8.
[700x525]
9.
[700x525]
10.
[700x525]
11.
[700x525]
12.
[700x525]
13.
[700x525]
14.
[700x525]
не нужно менять одно на другое. Нет нужды что-то убирать, что-то добавлять. Лучше не напрягать мозги и погрузиться в это целое.
Мало того, что зверь грызётся, в полном смысле этого слова, руки мои стыдно показать, все в царапках, кажется, даже родинку задела, так она ещё в ванной комнате дел наделала, запах ужасный, и я не знаю что делать. В прошлое воскресенье все из под ванной вытаскивает, не пахло сутки, и потом опять, сегодня все опять вымыла под ванной, стоит, блин, запах(((
Вот подарок, зверь
Это цитата сообщения Финик Оригинальное сообщение
...пусть они нас, живых, простят...
На ФБ Леонид Юзефович помещает главы из повести в стихах Владимира ВИНИЧЕНКО - "Баллады старого барака". Этот автобиографический рассказ наполнен таким высоким посылом, что перерастает рамки личного переживания, становясь переживанием и читателя, и всего народа...
БАЛЛАДА О ВОСКРЕСШЕМ ЧЕЛОВЕКЕ
Наш сосед вернулся из плена.
Шёл уже пятьдесят шестой.
Пехотинец обыкновенный,
в сорок первом боец простой.
Он исправно нёс свою ношу,
мерил вёрсты, землю копал,
но под станцией Золотоноша
дважды раненный в плен попал.
Он прошёл все вымыслы ада,
смерти глядя сто раз в глаза,
об одной мечтая награде -
возвратиться живым назад.
Выжил он, не поправши долга,
и была не его вина
в том что так непростительно долго
продолжалась его война.
Смутных лет промчалось немало
в колебанье добра и зла.
Справедливость восторжествовала
и его средь живых нашла.
Как мертвец, восставший из тлена,
или призрак, обретший плоть,
наш сосед вернулся из плена,
из далеких игарских болот.
Он вернулся весной, на пасху,
серый, от сапог до лица
и с безумной звериной лаской
целовал ступени крыльца.
От стыда опустили веки
пацаны, что сбежались смотреть
на отчаянного человека,
опровергшего свою смерть.
И, подавленный этой сценой,
я, не глядя ему в лицо,
словно камешек драгоценный,
протянул голубое яйцо.
Как слепец. получивший зренье,
оглядевший землю окрест,
повторял он, словно в сомненье:
- Это я сегодня воскрес...
А потом я узнал "всю правду"
(кто-то взрослый нам рассказал)
и его жестоко, неправо
я изменником обозвал.
Захлебнувшись дымом махорки
и уняв контужную дрожь,
он сказал мне тихо и горько:
- Ничего, подрастешь - поймешь...
Я не тратил времени праздно -
рос и зрел со всею страной.
И былая полная правда
подрастала вместе со мной.
Постигая оттенки света,
я не раз убеждался во мгле
как непросто судить соседа
по эпохе и по земле,
воздавать позор или славу,
отмерять гранит или пыль.
До чего же трудное право -
перепахивать свежую быль,
где под нашей поступью твердой
кости рядом живших хрустят.
Не живые прощают мёртвых -
пусть они нас. живых, простят.
1970-е
Источник.
Это цитата сообщения Иван_Меньшой Оригинальное сообщение
«Итальянские слёзы»
Возле Братска в поселке Анзёба
плакал рыжий хмельной кладовщик.
Это страшно всегда до озноба,
если плачет не баба — мужик.
И глаза беззащитными были,
и кричали о боли своей,
голубые, насквозь голубые,
как у пьяниц и малых детей.
Он опять подливал, выпивая,
усмехался: «А,- всё это блажь!»
и жена его плакала: «Ваня,
лучше выпей, да только не плачь».
Говорил он, тяжелый, поникший,
как, попав под Смоленском в полон,
девятнадцатилетним парнишкой
был отправлен в Италию он.
«Но лопата, браток, не копала
в огражденной от всех полосе,
а роса на шоссе проступала,
понимаешь, роса — на шоссе!
И однажды с корзинкою мимо
итальянка-девчушечка шла,
и что люди голодные — мигом,
будто русской была, поняла.
Вся чернявая, словно грачонок,
протянула какой-то их фрукт
из своих семилетних ручонок,
как из бабьих жалетельных рук.
Ну а этим фашистам проклятым,
что им дети, что люди кругом,
и солдат её вдарил прикладом,
и вдобавок ещё — сапогом.
И упала, раскинувши руки,
и затылок,- весь в кровь на шоссе,
и заплакала, горько, по-русски,
так, что сразу мы поняли все.
Сколько наша братва отстрадала,
оттерпела от дома вдали,
но чтоб эта девчушка рыдала,
мы уже потерпеть не могли.
И овчарок, солдат мы — в лопаты,
рассекая их сучьи хрящи,
ну а после уже — в автоматы.
Оказались они хороши.
И свобода нам хлынула в горло
и, вертлявая, словно юла,
к партизанам их тамошним в горы
та девчушечка нас повела.
Были там и рабочие парни,
и крестьяне — дрались на ять!
Был священник, по-ихнему падре
(так что бога я стал уважать).
Мы делили затяжки и пули,
и любой сокровенный секрет,
и порою, ей-богу, я путал,
кто был русский в отряде, кто нет.
Что оливы, браток, что берёзы,
это, в общем, почти все равно.
Итальянские, русские слёзы
и любые — всё это одно…»
«А потом?» — «А потом при оружьи
мы входили под музыку в Рим.
Гладиолусы плюхались в лужи,
и шагали мы прямо по ним.
Развевался и флаг партизанский,
и французский, и английский был,
и зебрастый американский…
Лишь про нашенский Рим позабыл.
Но один старичишка у храма
подошел и по-русски сказал:
«Я шофёр из посольства Сиама.
Наш посол был фашист… Он сбежал…
Эмигрант я, но родину помню.
Здесь он, рядом — тот брошенный дом.
Флаг, взгляните-ка, алое поле,
только лев затесался на нём».
И тогда, не смущаясь нимало,
финкарими спороли мы льва,
но чего-то ещё не хватило:
мы не поняли даже сперва.
А чернявый грачонок — Мария
(да простит ей сиамский посол!)
хвать-ка ножницы из барберии,
да и шварк от юбчонки подол!
И чего-то она верещала,
улыбалась — хитрехонько так,
и чего-то она вырезала,
а потом нашивала на флаг.
И взлетел — аж глаза стали мокнуть
у братвы загрубелой, лютой —
красный флаг, а на нём серп и молот
из юбчонки девчушечки той…»
«А потом?» Похмурел он, запнувшись,
дернул спирта под сливовый джем,
а лицо было в детских веснушках,
и в морщинах — недетских совсем.
«А потом через Каспий мы плыли,
улыбались, и в пляс на борту.
Мы героями вроде как были,
но героями лишь до Баку.
Гладиолусами не встречали,
а встречали, браток, при штыках.
По-немецки овчарки рычали
на отечественных поводках.
Конвоиров безусые лица
с подозреньем смотрели на нас,
и кричали мальчишки нам: «Фрицы!» —
так, что слёзы вставали у глаз.
Весь в прыщах, лейтенант-необстрелок
в форме новенькой, так его мать,
нам спокойно сказал: «Без истерик!» —
и добавил: «Оружие сдать!»
Мы на этот приказ наплевали,
мы гордились оружьем своим:
«Нам без боя его не сдавали,
и без боя его не сдадим».
Но солдатики нас по-пастушьи
привели, как овец, сосчитав,
к так знакомой железной подружке
в так знакомых железных цветах.
И куда ты негаданно делась
в нашей собственной кровной стране
партизанская прежняя смелость?
Или, может, приснилась во сне?
Опустили мы головы низко
и оружие сдали легко.
До Италии было неблизко,
до свободы совсем далеко.
Я, сдавая оружье и шмотки,
под рубахою спрятал тот флаг,
но его отобрали при шмоне:
«Недостоин,- сказали,- ты враг…»
И лежал на оружье безмолвном,
что досталось нам в битве святой,
красный флаг, а на нём серп и молот
из юбчонки девчушечки той…»
«А потом?» Усмехнулся он желчно,
после спирту еще пропустил,
да и ложкой комкастого джема,
искривившись, его подсластил.
Вновь лицо он сдержал через силу
и не знал его спрятать куда:
«А, не стоит… Что было — то было.
Только б не было так никогда.
Завтра рано вставать мне — работа.
Ну а будешь в Италии ты,-
где-то в городе Монте-Ротонда,
там живут партизаны-браты.
И Мария — вся в черных колечках,
А теперь уж в седых — столько лет.
Передай, если помнит, конечно,
ей от рыжего Вани привет.
Ну не надо про лагерь, понятно.
Как сказал — что прошло, то прошло.
Ты скажи им — им будет приятно:
в общем, Ваня живёт хорошо…»
Ваня, все же я в Монте-Ротонде
побывал, как просил меня ты.
Там
приезжала.
Спасибо,Господи,мускул не дрогнул:уверена бодра и весела. я молодец. я умничка. и не зачем тебе больше знать, что от боли онемело сердце.
Знаешь,мне иногда кажется, если бы ты хотя бы на секунду представила боль от утраты,как чувствую ее я, ты бы задохнулась.
Но для тебя я молочник,а на молоко у тебя аллергия.
Живи счастливо..
В дороге нужен попутчик,в жизни-сочувствие
я прошу тебя,Господи, помоги вынести эту тишину, которую я воспринимаю не мудро-как ненужность
Господи, помоги возрадоваться тем, у кого нет для меня ни слова, потому как они понимают пустоту его
Господи, помоги им вынести их тяготы и пусть я буду последней из тех,кого они вспоминают, но лишь от радости и от насыщения
защити их,Господи,от нужды и от нужды во мне.
Прости меня,Господи
Оставлена умирать, но все еще жива. Неужели ты не можешь найти меня? Много лет, много криков Слишком страшно И все же я жду, когда ты приедешь. Постоянно чахнет Свобода жить-это ложь. Неужели ты стер меня? Слишком занят, чтобы позвонить мне, чтобы обнять меня. Ты когда-нибудь действительно хотел меня? Разве ты не хочешь знать? Если мое сердце было разбито ... Узнаю ли я когда-нибудь? О твоей невысказанной любви Правда, что у меня голубые глаза Точно так же, как и ты. Ты бы хотела, чтобы я это сделал? Будь таким же дураком, как и ты. Такой же дурак, как и ты. Ты не можешь притворяться, что я не существую. Отмотай назад воспоминания. Ты никогда не услышишь о моем первом поцелуе. С любовью искренне Я научился бороться со всем сам. Без защиты Я знаю, что ты не вернешься домой. Ты действительно стерла меня. Слишком занят, чтобы позвонить мне, чтобы обнять меня. Ты когда-нибудь действительно хотел меня? Разве ты не хочешь знать? Если мое сердце было разбито ... Узнаю ли я когда-нибудь? О твоей невысказанной любви Правда, что у меня голубые глаза, совсем как у тебя Ты бы хотела, чтобы я это сделал? Будь таким же дураком, как и ты. Такой же дурак, как и ты. Если я буду вести себя как ты Я бы тоже прятался от всех своих бед Если бы я был таким, как ты ... Я был бы все тем же старым дураком Если мое сердце было разбито ... Узнаю ли я когда-нибудь? О твоей невысказанной любви Правда, что у меня голубые глаза, совсем как у тебя Ты бы хотела, чтобы я это сделал? Будь таким же дураком, как и ты. Такой дурак, как ты, такой дурак, как ты ... Дурак, которого ты знал, дурак, которого ты знал.
Судьба иногда похожа на песчаную бурю, которая все время меняет направление. Хочешь спастись от нее – она тут же за тобой. Ты в другую сторону – она туда же. И так раз за разом, словно ты на рассвете втянулся в зловещую пляску с богом смерти. А все потому, что эта буря – не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. А ты сам. Нечто такое, что сидит у тебя внутри. Остается только наплевать на все, закрыть глаза, заткнуть уши, чтобы не попадал песок, и пробираться напрямик, сквозь эту бурю. Нет ни солнца, ни луны, ни направления. Даже нормальное время не чувствуется. Только высоко в небе кружится белый мелкий песок, которым, кажется, дробит твои кости. Вообрази себе такую бурю. [...] Ты конечно же, выберешься из этой жестокой песчаной бури. Метафизическая, абстрактная, она, тем не менее, словно тысячей бритв, немилосердно кромсает живую плоть. Сколько людей истекают кровью в этой буре? Твое тело тоже кровоточит. Течет кровь – теплая и красная. Ты набираешь ее в ладони. Это и твоя кровь, и чужая. Когда буря стихнет, ты, верно, и сам не поймешь, как смог пройти сквозь нее и выжить. Неужели она и впрямь отступила? И только одно станет ясно. Из нее ты выйдешь не таким, каким был до нее. Вот в чем смысл песчаной бури.