– Вот тебе и высшее общество, – выговорил Страйк. – Душить ребенка – это пожалуйста, а лошадку обижать – ни-ни.

Судьба сведет со своим автором, сколько ни противься. Не прочитав ни одной книги Поттерианы, на Страйка я подсела плотно. Начиналось с аудиокниг: первые три романа озвучил Игорь Князев, четвертый не он и думала было проститься с серией, но тут в Британии вышла "Дурная кровь", на волне скандала вокруг нее внезапно поняла, что нельзя вот просто так взять и перестать читать Роулинг. Вернулась к Шерлоку XXI века с гендерно откорректированным Ватсоном, и стало мне счастье.

С пятым романом писательницу обвиняют в трансфобии, якобы убийства там совершал мужчина, которому нравилось переодеваться в женщину. Насколько проще было в восьмидесятые прошлого века, Харриса за то же самое в "Молчании ягнят" никто и не подумал упрекать. Времена меняются, и не всегда к лучшему, в восьмидесятые и Твиттера не было, где трансгендерное сообщество могло запустить тэг RIPJKRowling. Что не помешало шестидесяти пяти тысячам экземпляров бумажной книги разлететься в первые дни продаж, хотя теперь не о ней, а о "Смертельной белизне".

Читается самый объемный, многофигурный, обильный темами роман эпопеи быстро. Не воспринимаясь восьмисотстраничным талмудом. У Яндекс-погоды есть такая фишка: +30, воспринимается как +25, так вот, здешние восемь сотен проглатываются как пятьсот. Сложный сюжет выстроен отменно. Обилие персонажей не напрягает - каждый выступает на сцену в идеальный для этого момент и проводит на ней необходимое количество времени. Социальная составляющая узнаваема и не кажется чрезмерной. И все осияно теплым светом холмсианы с ее готовностью помогать малым мира сего, даже без расчета на вознаграждение (которое можно будет компенсировать за счет крупных шишек из числа клиентов агентства).

Начавшись с того, что в офис врывается тип из тех, кого в приличные места не пускают, с рассказом, что ребенком видел, как задушили девочку, а после закопали в лощине, завернув в розовое одеяло. Продолжится обращением к Страйку важной персоны из правительства с просьбой защитить от шантажистов. Оба дела нешуточным образом переплетутся, чтобы закончится совершенно неожиданно, хотя вполне себе предсказуемо. В том смысле, что основной закон детектива "ищи кому выгодно" соблюден неукоснительно. Никакой психоделики, никаких маньяков, и к модному переживанию травмы со скепсисом. Лишь логика и действие, в лучших традициях классического детектива.

А в лучших традициях современной английской литературы (я о серьезной) мощная социальная составляющая и подкоп под классовую систему. Мы понимаем, что читателю не слишком интересно про кражу двух простыней у тети Мани из соседнего подъезда. Чтобы выстрелило, нужно либо про каких-нибудь отморозков и маргиналов, либо про богатых и знаменитых. И можно бы подумать, что, разоблачать порочность классово-сословной системы с ее "что дозволено Юпитеру..." - рубить сук, на котором сидишь. Но девушек из высшего общества (равно как юношей, дам и господ), убежденных, что им все сойдет с рук - на наш век хватит.

Каменщик, каменщик в фартуке белом,
Что ты там строишь? кому?
- Эй, не мешай нам, мы заняты делом,
Строим мы, строим тюрьму.
- Каменщик, каменщик с верной лопатой,
Кто же в ней будет рыдать?
- Верно, не ты и не твой брат, богатый.
Незачем вам воровать.

- Самых важнейших моих произведений никто не знает, никто, кроме меня самого.
- Почему же?
- Потому что они не написаны.

Ох, а я и не знала, что эта пьеса так знаменита. И вообще о ней не узнала бы, когда бы не "Смертельная белизна", четвертый роман Джоан Роулинг о Корморане Страйке, эпиграфами к главам которого выступают цитаты из "Росмерсхольма". Глав семьдесят с соответствующим числом цитат, и к концу чтения потребность познакомиться с пьесой воспринималась категорическим императивом.

Признаюсь, у Ибсена только "Пер Гюнта" читала, правда трижды, люблю его, паршивца. Время от времени говорю себе, что надо бы и "Кукольный дом", и "Врага народа", "Дикую утку", "Привидений" и "Гедду Габлер", но вот как-то не случается. Нужен дополнительный внешний импульс, наподобие того, каким стал роман Роулинг.

И таки да, Ибсен гений. Меня всегда занимал феномен драматургии, умеющей насытить компактный объем столькими смыслами. Квинтэссенция идеи текста, хорошая пьеса страниц на семьдесят количеством возможных интерпретаций соотносится с тысячестраничным романом. Вот смотрите, "Росмерсхольм", коротко.

Действие происходит в пасторском доме, где с вдовым хозяином, представителем старейшего и уважаемого в округе семейства, делит кров молодая женщина Ребекка. Она здесь на положении гостьи, исполняющей обязанности экономки и домоправительницы, и поселилась еще до смерти хозяйки, Беаты по ее настойчивому приглашению. Позже бездетная пасторша, и прежде не отличавшаяся психической стабильностью, вовсе лишилась рассудка и бросилась в водопад у мельничной запруды.

И нет, относительно отношений Росмера и Ребекки это не то, о чем вы подумали, не сожительствуют во грехе. У них высокая духовная дружба, не омрачаемая плотским вожделением. А если и присутствует (как без эротической составляющей, когда молодая привлекательная женщина в тесном соседстве и постоянном общении с мужчиной сорока трех лет) то неосознанная, старательно не замечаемая обоими. Нас возвышающий обман, "мы не такие", как в "Любовном настроении" Вонга Кар Вая.

Впрочем, окружающие свои мысли по этому поводу держат при себе, отчасти аура неприкосновенности, окружающая тех, кто равнее равных, большей частью шведский менталитет, подразумевающий невмешательство без крайней надобности. Вот и ректор Кролл, пасторский шурин, посетив его впервые за год, прошедший со смерти сестры, никаких упреков-намеков не делает, к Ребекке с видимым уважением. Собственно, пришел, чтобы заручиться поддержкой - там социально-политические страсти кипят нешуточные, консерватор Кролл против Мортенсгора разжалованного за интригу с замужней дамой учителя, ныне издающего радикальную газету.

Во время визита ректора, в дом приходит еще один человек, в прошлом уважаемый наставник Росмера, ныне опустившийся бродяга, Брендель. Со смесью униженности и заносчивости, он просит взаймы, обещая в скором будущем потрясти мир новыми философскими трудами. Уходит, получив деньги и хорошую одежду. И тут Росмер говорит Кроллу что решил отойти от христианства, отныне заниматься просвещением и благотворительностью. Для знакомых с историей Швеции конца XIX века, шокирующего в таком заявлении меньше, чем может показаться. Это было время серьезного духовного поиска, невероятного обилия сект; рациональные консервативные шведы соединяли таким способом веру и прогресс (как показало время, не без результата).

Однако для любого из нас есть мера допустимого, этим заявлением пастор превышает свой предел, а кроме того, становится бесполезен для ректора в смысле поддержки: сравните влияние столпа местного общества и попа-расстриги. Карательная социология не замедлит явить себя, теперь ректор сочтет необходимым обратить внимание общественности на странное и недостойное пастора поведение Росмера,первый камень брошен, следующие не замедлят явиться. Понимая это, пастор просит у Ребекки руки: в спокойном плавании можно создавать идеальные умозрительные модели отношений, но среди бурь и штормов нужна поддержка, которую может дать только семья.

И... получает отказ. Больше того, молодая женщина запрещает ему возвращаться к этой теме, угрожая покинуть Росмерсхольм. Там еще удивительно много всего уместится, и водоносные пласты вскроются, и скелеты из шкафов вывалятся, подтверждая тезис о сверхъемкости драматургии. Хочешь, трактуй с позиций идеалов и веры, хочешь - с точки зрения социального прогресса и социума, легко поддающегося

В фокусе повествования как раз дом, имение Берчвуд-Мэннор, где творил адски талантливый художник прерафаэлит. Этакий Байрон от живописи: привлекательный молодой аристократ, не переживший трагической смерти невесты. Поговаривают, по-настоящему разбило сердце Эдварда то, что натурщица, которая была его подлинной музой, оказалась воровкой, похитив не что-нибудь, а сам Синий Рэдклифф, голубой бриллиант, столь ценный, что удостоен собственного имени, как Кохинур или Шах.

"Дочь часовых дел мастера" соединяет "Лунный камень" Уилки Коллинза с "Дэвидом Копперфильдом", "Оливером Твистом" и "Большими надеждами" Диккенса в части Альбертины; "Книгу джунглей" и "Кима" Киплинга с "Кошкиным столом" и "Военным светом" Ондатже в части Ады Лавгроув и романы Джоан Роулинг о Корморане Страйке с зеркальным циклом Кристель Дабо в части Элоди. Но нет, ничуть не вторично, совершенно оригинальная история, а возможность провести коннотации, только добавляет чтению удовольствия.

Качественное чтение, доставляет бездну радости в процессе и почти тотчас выветривается из ума и сердца по окончании, но общего количества тепла и света в мире чуть добавляет. А в мировых масштабах это очень немало.

Бог говорит, бери, что хочешь… и заплати за все.

Две тысячи второй был временем, когда Кинга переводили на русский и издавали в России уже молниеносно. В этом случае стандартные ожидания усугублялись долгим перерывом, когда мэтр оправлялся от последствий аварии. И поговаривали даже, что теперь вовсе не будет писать. А когда ты фанат - не мне вам объяснять. Потому, сказать, что ждала сборника "Все предельно" - ничего не сказать.

Однако в любом ожидании есть главное и второстепенное, здесь основной приманкой были "Смиренные сестры Элурии", о которых говорили, как о продолжении "Темной Башни", а оказались они вовсе даже предысторией, да к тому же не самой интересной, чивоуштам. Но как-то так получилась, что эта вещица, которая в цикле проходит под кодом ТБ-0,5, отобрала внимание у остального. Тогда весь сборник восприняла скорее как не оправдавший ожиданий, и возвращаться к нему не планировала.

Боже, благослови аудиокниги! Если бы не появление четырнадцати рассказов в аудио, так и остались бы для меня неудачей великого мастера, а это ведь Кинг, господа! Лучше которого в жанре рассказа никого нет. Буквально вчера интернеты сообщили, что планируется анимационная экранизация одного из самых шокирующих кинговых рассказов. "Какого, интересно?" - подумала без особого интереса, название "Тот, кто хочет выжить" ничего не сказало, но несколько слов о сюжете - мгновенная вспышка узнавания, а потом весь день всплывающие в памяти подробности: омерзительные, страшные, горькие - которыми обменивались с собеседницей. Таковы кинговские рассказы, влипают в память намертво, даже те, которых предпочла бы не помнить.

А тут целый Клондайк, полтора десятка, и помню совсем смутно, и перечитать в голову не пришло бы. Слушала, переживая то самое Чувство, которое словами можно выразить только по-французски (да-да, дежа-вю, "уже видел"). Они разные, и в пятьдесят воспринимаются сильно иначе, чем два десятка лет назад. Какие-то: "В комнате смерти", "1408", "Дорожный ужас..." так и остались не моими. Другие, вроде титульного, герой которого сыграет значительную роль в завершающей книге "Темной Башни", воспринимаешь через призму этого знания.

"Все,что ты любил когда-то...", непонятый и непринятый в первый раз, теперь исполнен элегической горькой нежности, неважно, что речь о сортирном творчестве, под рукой мастера все обретает иное качество. И "Теория домашних животных..." другая, главный вопрос, не "что случилось с Красоткой Лулу?", а "зачем люди, которые могли бы быть счастливы,причиняют друг другу боль?"

"Завтрак в кафе Готем" совершенный бенефис Князева, вот этот рассказ точно нужно только слушать, и только в этом исполнении. Насколько история свихнувшегося метрдотеля прошла мимо при первом чтении, настолько захватила, наполнилась яркими зрительными образами в этот раз. Ну и, моя особая любовь "Счастливый четвертак". Кинга никогда не оставляет в полной безнадежности.

Книгу я написал вовсе не потому, что совершил нечто выдающееся. Я добился чего-то совершенно обычного, но недостижимого для людей с таким происхождением.

Помните "белую голытьбу" или "белую шваль" из "Унесенных ветром"? Помните, как презирала и ненавидела их Скарлетт? Они и есть хиллбили. И не суть, что официально термин имеет географическую привязку к "ржавому поясу" и аппалачским горам, а действие романа Митчелл в южных штатах. Представление о социокультурном феномене малообразованных белых американцев, и об отношении к ним со стороны представителей привилегированных классов дает исчерпывающее.

Что, так-таки ничего не изменилось за два столетия? Как же, много всего нового появилось: сотовые телефоны и социальные сети, государственные пособия и фаст фуд. Главное неизменно: если ты рожден в статусе билли-с-холма, им, скорее всего, и помрешь. И дети твои. И дети детей. Не потому, что существует какая-то особая скрытая сегрегация, все сложнее. И проще. Дело в менталитете, самоощущении и самооценке, отношении к жизни вообще.

Не открою Америки, если скажу, что беднякам в жизни пробиваться сложнее, чем выходцам из среднего класса, и тем более, элите. Проблема не столько в отсутствии финансовой возможности посещать школы с хорошим образовательным рейтингом, а в том, что среда, класс, слой не считает образование и навыки социализации - вообще действия, ориентированные на долговременный результат, достойными вложения энергии в любой форме: силы, деньги, время.

Купи ребенку сладости, дорогую игрушку, дивной красоты платье на праздник в детском саду, даже если придется влезть для этого в какие-нибудь быстроденьги до получки, а после полмесяца ужиматься - зато результат сразу, дите довольно. Неважно, что сладкое портит зубы, игрушка через пару дней присоединится к барахлу, захламляющему дом, а платье будет надето один раз. Бери у жизни то, что она может дать здесь и сейчас, не ориентируйся на перспективу, потому что перспектива таким, как мы, не светит.

Школы, где учиться хорошо, значит быть ботаном; дворовые отношения, где тон задает гопота, личный рейтинг определяет готовность драться и соответствовать пацанским понятиям (даже для девочек). Понимание, что будь ты хоть семи пядей во лбу, хорошее образование, интересная работа, путешествия, престиж - не для тебя. Семейные праздники, которые непременно оканчиваются скандалом и дракой, и ты растешь, думая, что так у всех и всегда, так принято, и сильно удивляешься, поняв - не у всех и не всегда.

Автор "Элегии хиллбилли" из таких. И, с точки зрения банальной эрудиции, не совершил ничего особенного. Выбился в люди, получил образование в университете Лиги Плюща, имеет престижную высокооплачиваемую работу, стабильную семью, хороший дом. Написал книгу о своем пути из грязи в князи, собравшую хренову тучу наград. Я тут проглядела отзывы и удивлена была количеством негатива, вылитого на Джея Ди Вэнса даже теми,кого знаю как лучших, вдумчивых читателей: не Лев, типа того, Толстой, и элегичности этой его элегии недостает, и вообще, можно вывезти Билли с холма, но холм из Билли не вывести.

Не иначе синдром Скарлетт. На самом деле, немыслимых высот и глубин книжка не открывает: история о непростом детстве с неуравновешенной матерью и чередой сменявших друг друга отчимов; с бабушкой (мамо) сделавшей для становления личности рассказчика много больше, чем биологические родители. О религии, давшей на определенном этапе жизни поддержку, но не укорененной глубоко и потому разочаровавшей. Об армейской службе как единственно возможном старте для выходца из подобной среды и обстоятельств.

Об учебе в колледже и казавшейся немыслимой возможности продолжить образование по стипендии университета в Йёле (да здравствует Америка!) И о том, как немыслимо трудно вывозить холм из Билли. Хорошая книга. Познавательная, трогательная, духоподъемная, дает над чем подумать. А что до "элегии", то в буквальном переводе это "жалобная песня". Она самая и есть.

Пробираясь до калитки
Полем вдоль межи,
Дженни вымокла до нитки
Вечером во ржи.

У Ширли Джексон есть рассказ "Луза, вернись домой", семнадцатилетняя девушка, уходит из дома в день свадьбы сестры, прихватив триста отцовских долларов, чтобы никогда не вернуться. Семья более, чем обеспеченная. Время действия примерно то же, что в романе Сэлинджера, побег планировала заранее. Отчисление из колледжа, о котором родные еще не знают, послужило дополнительным, но не основным, аргументом "за". Сменила прическу и гардероб, поселилась в соседнем городке, сняла комнату у славной пожилой леди, с которой живет душа в душу. Устроилась продавщицей в универсальный магазин, делает скромную карьеру. И в каждую годовщину побега слышит обращение матери по радио: "Луиза, пожалуйста, вернись домой"

Это могло бы стать, отчасти и стало, феминистским ответом истории Холдена Колфилда, мечтавшего вырваться из обстоятельств, частью которых не хотел быть, но непродуманными действиями лишь усугублявшего их тяжесть. Рациональность женщины, знающей, чего хочет, против бессмысленных бестолковых метаний мужчины-подростка. И не говорите, что она всего лишь встраивается в иную систему в то время, как он хочет вовсе перестать быть частью какой бы то ни было. Каждый ищет, где ему лучше, а человек, такое уж существо, какому вовсе вне социума хорошо быть не может.

Необходимость любить The Catcher in the Rye можно отнести к требованиям социума. То есть, если бы роман не считался едва не главным произведением второй половины двадцатого века, можно было бы и не париться, что он мне совсем не нравится. Но все мы встроены в те или иные системы. Та, в которой уютно и удобно мне, предполагает любовь к одиссее Холдена Колфилда. А я, блин, ну никак не могла отыскать в себе ее ростков. В семнадцать прочла: фигня какая. И ни одного человека не знаю, кто был бы в восторге. Хотя нет, одного знаю, успешно пустил свою жизнь под откос, прав Боэций, подобие стремится к подобию.

То есть, антипатии не было, жалела и сочувствовала, и он будил во мне с тех семнадцати материнский инстинкт, но обаяния романа не понимала - ну мотается дурачок без руля, без ветрил. Не знает, чего хочет, придумал картинку ловца детей над пропастью и нужно на него умиляться? Да с уровнем его самодисциплины и способности выделять приоритеты, этой решимости на пару часов хватит. А дальше, пусть хоть все малявки в пропасть сверзятся. Или нет?

В общем, было в этой книге что-то, чего никак не удавалось ухватить, а понять хотелось. Потому взяла ее сразу в двух переводах; "Над пропастью во ржи" Риты Райт-Ковалевой и "Ловца на хлебном поле" Максима Немцова, и в оригинале. Про канонический перевод что сказать? Каким ты был, таким остался. Новых высот и глубин прошедшие с первого чтения тридцать лет и три года не открыли. Все то же самое.

За "Ловца.." Немцова ругали, вроде как, святыни наши осквернил своими вольностями, но эта книга живая. Да, перегруженная жаргонизмами по самое не хочу, что поначалу сильно раздражает, после адаптируешься. Но стоит заметить, что в оригинале у Холдена речь не академически правильная, и сорняк "всяко разно" в различных вариантах: "и все это", "и все такое", "и всякое такое" - часто проскакивает.

Это вообще-то поток сознания, вся книга по типу монолога Молли Блум, роман только маскируется под связное повествование, на самом деле внутренняя речь, обращенная главным образом к самому себе в желании разобраться, что же такого было в эти три дня. Может потому часто в тексте обращение "boy", которого ни в том, ни в другом переводе не увидела (хотя могла и пропустить).

Вот он сидит в этом санатории, который на самом деле частная недешевая психушка. Умненький мальчик из хорошей семьи. Вспоминает свой побег из последней школы, и что за этим последовало, примешивает кучу неважных, на первый взгляд, подробностей, достаточно жестко анализирует свои поступки и характер, перескакивая с темы на тему.

И, кстати, о сленге, у Сэлинджера бесконечные "старики" и "старухи", применимо ко всем персонажам книги: "старушка Салли", "старушка Фиби". Тоже ни в одном из переводов этого не увидела, но понятно, откуда ноги растут у распространенного во времена стиляг обращения. И кажется понятно, почему в "Ловце..." мама трансформировалась в штруню (как по мне,словечко очаровательное, хотя и дурацкое). Интернеты говорят, что

Святой Игнатий говорил о цели, определяющей средства, а не оправдывающей.

- Париж не вымощен батистовыми платочками. Это должны понимать даже вы, хотя и прибыли из Гаскони. - говорит красавчик, и я влюбляюсь в него на всю оставшуюся жизнь. Сначала в кинематографического Арамиса, потом в книжного. А после кто-то в романе говорит что он иезуит. Странное какое слово, на слух опасное и таинственное. И таки да, к финалу "Десяти лет спустя" аббат д`Эрбле и ваннский приходит в чине генерала ордена, что не добавляет картине ясности (читала трилогию лет в одиннадцать, советской пятикласснице получить вразумительные сведения об иезуитах было сложно. На долгие годы понятие занимает место в ряду полутабуированных: "наркотики", "маньяк", "инквизиция".

Удивительно, но следующая встреча с представителем Общества Иисуса, который станет моим героем, случится очень нескоро, спустя треть века. Пьер Тейяр де Шарден: философ и теолог, биолог, геолог, палеонтолог, археолог, антрополог, создатель теории ноосферы, наряду с Вернадским и независимо от него. Получил образование в колледже продолжил в семинарии иезуитов. Стоп, так эти мракобесы, что основывали колледжи? Да. И университеты. Орден славен, традициями как миссионерской, так и благотворительной образовательной деятельности.

В недавней "Родине" Арамбуру о баскских националистах одна из героинь то и дело молится святому Игнатию Лойоле. Да ладно, - думаю, - это ж иезуит, прямо святой? И понимаю, что пришло время для книги Ветлугиной, давно залитой в читалку. Да канонизирован в 1622 году и считается святым покровителем басков, потому что сам из них. Но по порядку.

Иньиго де Лойола был младшим, тринадцатым ребенком родовитого семейства. Разумеется, о видах на наследство не могло быть и речи. Оставшись к четырнадцати годам круглым сиротой. был отправлен старшим братом в Кастилию, где сначала был пажом, затем поступил на военную службу. Досуг посвящал пьянкам, дракам, волокитству, и так, в относительной праздности, дожил до тридцати лет. Когда в его судьбе случилась оборона Памплоны, где выказал себя героем, был тяжело ранен.

После на тряских носилках по горным дорогам доставлен в родительский замок - отчего сломанные кости ног начали срастаться неправильно. Перенес мучительную процедуру повторной ломки ног и спиливания кости. В период послеоперационной реабилитации читал много житийной литературы, обратился, принял решение проповедовать слово Божье. Это вчерашний придворный и вояка, на минуту. Никакого фундаментального образования не получивший, почти не знавший латыни, трудов отцов церкви в глаза не видевший. Но таков уж был этот несгибаемый баск - на своем примере воплотил максиму об имеющем веру с горчичное зерно, который может двигать горы.

Жизнь, полная лишений и тяжких испытаний. Паломничество на хромой ноге, босым, в рубище, без денег в Святую землю. Учеба в школе на четвертом десятке - это даже покруче, чем было у Ломоносова, а впрочем, одинаково: тот и другой содействовали образованию масс. Проповеди, поиск и нахождение единомышленников, де Лойола выраженный пассионарий, всегда привлекал к себе внимание,в том числе такое, какого лучше бы избегать. Арест и дознание инквизиции с запретом проповедовать до получения статуса доктора богословия. И снова учеба, в то время, как душа просит святого подвига.

Париж, рукоположение, болезнь, возвращение ненадолго (на самом деле, друзья и сам он думали, что отправляется умирать) на родину. Выздоровление Монмартрские обеты (образование Ордена), представление Устава к папскому престолу, легитимизация с требованием окончательного вердикта от инквизиции о соответствии установлений Ордена Иисуса самым строгим требованиям матери-церкви. К трем обязательным обетам послушания,нестяжания и целомудрия, иезуиты добавили непосредственное подчинение Папе.

В пятьдесят лет Игнатий (в рукоположении) де Лойола избран первым Генералом ордена. 1556 - болезнь и смерть в шестьдесят четыре года; 1609 - беатификация; 1622 - канонизация. Жизнь удалась? Несомненно. Однако уникальность фигуры Черного Папы в том, что его деятельность, направленная на укрепление института Римской католической церкви пришлась на время, когда папский престол ощутимо шатался. Прежде единый христианский мир трясло и лихорадило идеями реформации, снова войны за веру, лютеранство, кальвинизм, гугеноты.

Выходит, деятельность иезуитов контрпродуктивна? Тормозит

Мы не товар, мы мары. Мы не убиваем, не продаем, не подчиняемся и не отступаем. Мы ростки земли, дети богов, сестры птиц и матери мира, мы решаем сами и отвечаем за себя, наш живот — Мать, наша рука — Арвуй-кугыза, он умирает ради нас и живет ради нас — всегда.

Шамиль Идиатуллин мастер текстовой эргономики - в небольшой объем умещает максимальный смысл. И у него удивительное чувство языка. Я не о стилистическом многообразии, авторская повествовательная манера легко опознается. Не в последнюю очередь вспышками многозначных лексических единиц в простом, экономном в изобразительных средствах, тексте. Слово или выражение, стертое до обмылка, полыхнет вдруг остро иным смыслом.

Мары "Последнего времени"имеют, конечно, отношение к марийцам нашей реальности: самоназвание, политеизм, священные рощи, кугыза (глава, первосвященник, духовный наставник). У автора давний серьезный интерес к фольклору и традициям малых народов России. Но до чего хорошо это "мары", если бы не было, нужно было бы придумать. Подсознание вычитывает из них безбрежное море и Марью Моревну-прекрасную королевну, мир и смерть, морок, мрак, кошмар, мороку, марево.

Пускаясь в плавание по волнам этнофэнтези, стоит заранее уяснить, что легко не будет. Прежде, чем читать или слушать (одновременно с выходом электронной версии, ожидается аудиокнига в авторском исполнении), настройтесь не на одно-два базовых допущения, которые определят отличия здешнего мира от реального. В этой книге необычным будет все, а плотность информационного потока поначалу выбьет опору даже из-под ног самого подготовленного читателя.

Выход из зоны читательского комфорта оправдан. Ничего похожего не только в отечественной литературе, но и в мировой, сколько могу судить, еще не было. Новое слово, во времена римейков и ремиксов, дорогого стоит. Даже если для понимания придется приложить некоторое ментальное усилие.

Итак, имеем мир, сочетающий в части городской культуры позднефеодальный уклад (хотя некоторые особенности говорят о наследовании развитой техногенной цивилизации). Есть степняки, они подчиняются установлениям Великой Степи времен Чингисхана нашей реальности, но с меньшим уровнем агрессии. Тут вообще не воюют глобально, может быть потому, что есть мощный сдерживающий фактор - мары.

Их земли отграничивают условный Город от условной Степи и просто так здесь не пройти,потому что мары в давние времена сумели договориться с Землей. Идеальный биогеосимбиоз: она дает им защиту и все необходимое, и кое-что сверх того (как вам умение летать, перемещаться на огромные расстояния, используя в качестве порталов полые пни или вырастить полный рот новых зубов?). Они заботятся о ней.

Совершенно не похожие на бесплотных остроухих эльфов, с которыми невольно ассоциируешь подобный тип взаимодействия с природой, мары трудятся на своих биофабриках, имеют тысячи запретов и строгих предписаний, которых никому не придет в голову воспринимать мракобесием: всякое установление имеет смысл и ведет к определенным последствиям.

Пользуются высочайшей степенью свободы внутри общин, где нет семей в нашем понимании, детей воспитывают все вместе, сексуальные потребности удовлетворяют с непринужденностью пресловутого стакана воды, чтят старших, заботятся о младших, абсолютно уверены в завтрашнем дне.

К несчастью, ничего неизменного нет под луной и страшное китайское проклятие "Чтоб ты жил во времена перемен" придавит героев всей тяжестью Удесятеренной, утысячеренной. Коренное отличие романа от множества апокалиптических и постап книг в том, что мир тут не рушится.

Он изменяется, но масштабы изменений столь тектонические, что порой подумаешь - смерть была бы предпочтительнее. А впрочем, помереть всегда успеем, ни большого ума, ни большой доблести для этого не нужно.

Героям "Последнего времени" потребуется то и другое, никто не даст гарантии благополучного исхода, а свет в конце туннеля не раз и не два обернется тупиком с гнилушками. Финал крутой, возможность испытать уровень собственной читательской продвинутости пойдет бонусом.

Он любит читать все, до чего может дотянуться. Как и я. И это то, что держит нас вместе. He does like to read, when he can get his hands on a text, and so do I, and that’s what keeps us together.

Отесса Мошфег известна нелюбимым русским читателем романом "Эйлин", с которым вошла в шорт Букера 2016. Есть еще "Мой год отдыха и релакса", принятый гораздо более благосклонно. Оно и понятно, про забитую замухрышку из провинциального Зажопинска середины шестидесятых, которая работает в тюрьме, донашивает вещи умершей матери и терпит унижения от алкоголика папаши не так интересно и приятно, как про богатую и красивую молодую наследницу, живущую в Нью-Йорке двухтысячного.

Просто другая фактура. На атласную гладкость дорогого материала восприятие на тактильном уровне отзывается иначе, чем на шурушки секонд-хенда. И, возможно, лучшее качество перевода "My Year of Rest and Relax". Так или иначе, перевести новеллу "Мак Глю" "Mc Glue", герой которой нищеброд, алкаш и сволочь и из Салема середины XiX века смельчака вовсе не нашлось. Так уж мерзок герой, да к тому же,прием ненадежного рассказчика здесь не просто доведен до логического завершения, но возведен в абсолют - ничего не понятно.

Между тем, дебютная новелла Мошфег не только возвестила литературному миру приход нового мастера, но определила дальнейший круг тем и стилистику. Писательницу немедленно принялись сравнивать с Готорном и Реймондом Карвером, говорить об интеллектуальности и невероятном чувстве языка. С прискорбием сообщаю: для того, чтобы оценить то и другое в полноте, моего английского явно недостаточно, однако его было довольно, чтобы почувствовать мощь и упоительную непростоту этого текста.

Итак, 1851 год, в Салем возвращается отплывшее год назад из него судно, в трюме которого прикован в ожидании суда и виселицы один из моряков Мак Глю, которого обвиняют в убийстве Джонсона, бывшего на корабле в офицерской должности. Блестящий молодой человек, наследник родовитой фамилии был среди подобравших этого наглого юнца на берегу, где того ждала смерть от холода, приблизил к себе, сделал ординарцем и находил в его обществе утешение среди грубости корабельного быта.

Мак Глю харизматичен, с лихвой наделен деструктивным обаянием, которым фартовые уголовники испокон веку очаровывают обывателей. Неглуп, острослов, любит читать, так же, как Джонсон. Много пьет, не гнушаясь разбавлять алкоголь наркотиками, которые без труда можно купить в портовых городах, приобщая покровителя к медитациям измененного состояния сознания. Ну, вы понимаете, вот это: "все они вокруг тупые скоты".

В один не прекрасный день Мак Глю приходит в себя скованным, с раскалывающейся, отчасти с тяжелого похмелья, большей частью по причине того, что буквально расколота, пробита - головой. И полным отсутствием воспоминаний о предыдущем вечере. Постепенно память возвращается флешбеками, их пьяные похождения с Джонсоном в разных точках земного шара, овеянные ненавязчивым, но ощутим, гомоэротизмом. На самом деле, думаю, поток сознания героя должно быть непросто воспринимать даже носителю языка. В нем такая концентрированная злоба, ненависть ко всему сущему, недовольство окружающим при полном отсутствии критичности в отношении себя. Просто поток ментальной блевотины.

Постепенно отрывистые односложные мыслереплики сменяются все более изощренными и развернутыми, а вопрос, действительно ли я убил Джонсона? переходит в область риторических. И это невыносимо все время. Понимаю, что привычка искать во всем мораль нынче не комильфо, но не делать из прочитанного выводов выше моих сил.

Да, для меня "Маг Глю" о том, что есть изначально дурные люди, отмеченные печатью зла. И самое правильное, что можно сделать, оказавшись поблизости - обойти как можно дальше. Не приближаясь, не соприкасаясь, ни в коем случае не позволяя вовлечь себя во взаимодействие. Плохая карма липкая, как смола. Спасти не спасешь, а себя погубишь.

Вот ты сидишь под ледяной скалой,
Перед тобою ледяной налой,
Ты вслух читаешь свой завет поваренный,
Тобой хозяйкам молодым подаренный
А.Тарковский

Книга-оксюморон. Лазарь в заглавии предполагает библейские коннотации не самого аппетитного свойства, связанные со смертью и воскресением. В романе всякая смерть будет окончательной, включая духовную, ни одна не завершится возрождением. А с аппетитными вещами полный порядок, по крайней мере поваренная книга "Подарок молодым хозяйкам" сочинения Елены Молоховец окажется единственной настольной для двух "хороших" женщин Лазаря. Плохая читать ее не станет, отдаст предпочтение антикварным изданиям. Впрочем, тоже не для чтения, а для коллекционирования и и дальнейшей конвертации в твердую валюту.

Странно сейчас, что долго боялась подступаться к "Женщинам Лазаря", ожидая немыслимой тяжести, восставшего мертвеца (не буквально, но, вы понимаете) и всякого такого. Меж тем, читается роман превосходно, язык чистое наслаждение. Сюжет, поначалу озадачив ступенчатыми скачками в прошлое из восемьдесят шестого в восемнадцатый, и дальше - в тысяча восемьсот девяностый, после движется спокойно, ровно,в лучших традициях семейного романа, где, вопреки Льву Николаичу, всякая счастливая семья счастлива по-своему.

А уж как хороша история сватовства Чалдонова за Марусей, их медового месяца с чудесным "однажды морем я плыла на пароходе том". Вообще часть Маруси превосходна, такой микс из некрасовского "есть женщины в русских селеньях" и аксеновского "это были наши девочки, смолянки", хотя на самом деле Смольный институт был в биографии не девицы Питоврановой, а ее, и позже Лидочкиной, героини, госпожи Молоховец.

Лидочка повторит судьбу своего кумира многими подробностями: раннее сиротство, пребывание в специальном учебном заведении, равно привилегированном и строгом, счастливое замужество за человеком много старше себя, обеспеченным, любящим.

Марина Степнова чудо как хороша и с построением сюжета, который не провисает ни в одной части, уверенно забирая не прихваченное покуда читательское внимание, как вплетают пряди во французскую косу - все туже, богаче и красивее, к окончанию приходя роскошной плетенкой. А уж как хорош финал. Знаете, обаяние девяти из десяти по-настоящему хороших книг бывает убито невразумительным или открытым, или чересчур сусальным, или трагичным концом. Не здесь, "Женщины Лазаря" удивительно гармоничны и соразмерны, золотое сечение русской прозы.

За счастье прикоснуться к нему, прощаешь автору умело и вовремя придавленную коленом слезную железу читателя, кучу мотивационных огрехов: от легко бросившего свою девочку папочки и демоницы бабки, до ее невразумительного соглашения с ведьмой (совершенно неясно, в чем заключался договор, "русалкою холодной и могучей" Галечка могла стать без всякой мистики, посредством одних только мужниных денег).

От виктимной девочки, ненавидевшей танец и ставшей примой посредством одних только природных данных (ну вы чего, ребята, никто не вспыхнет сверхновой из-под палки, тут харизма и пассионарность потребны), до неожиданно проклюнувшегося умения готовить, немыслимого без соответствующих моторных навыков. Смешно, право, это как герой "Женщины в белом", который думал, что по книгам можно выучиться плавать. Если что и получится, то как раз практически итальянская брускетта, которой Лидочка окормила семью Царевых, прежде слаще морковки ничего не пробовавших.

Ну и что же. Все равно "Женщины Лазаря" дивный роман. Чай с лимоном, шарлотка из осенних яблок, плед - и день чистого блаженства в обществе лучшего из возможных образца русской прозы.

Страшно представить, куда взлетает твоя мысль после щедрой порции пива.

Да, это реально круто. То есть, нет, это нереально круто. С самого начала, с первой прочитанной книги чувствовала, что от автора стоит ждать многого. Предчувствия не обманули, радуюсь, как и возможности, прочтя одной из первых отличную книгу, рассказать о ней.

Но по порядку. Несмотря на то, что Булат Ханов достаточно молод, в короткий список нынешнего Нацбеста попала школьная книга "Непостоянные величины" , тогда и узнала о нем. Понравилось, заинтересовало, продолжила "Дистимией" которая оставила много вопросов, хотя тоже оказалась интересной. Общее впечатление - умная проза, которая легко ложится на восприятие. И это не главное. Неглупых много, в умеющих гладко писать недостатка не испытываем. Нет несущих новое слово.

Уникальность Ханова в том, что он говорит от лица миллениалов, сам будучи из их числа. В совпадении авторской позиции с мировосприятием тех, о ком пишет. Сейчас попытаюсь объяснить. Они сильно другие. чем были мы, поколение Пепси. И от поколения Некст отличаются, и от сотни предыдущих. К различию по типу "отцы и дети" это имеет достаточно отдаленное отношение. То есть, стандартного расхождения взглядов на мир и способов взаимодействия с ним, известного от веку, никто не отменял, поколенческие различия остаются актуальными, но в их случае добавляется смена эпох и связанные с ней перемены.

У Тейяра де Шардена в "Феномене человека" есть фраза: "Человек вошел незаметно", ею иллюстрирует практически одновременное появление следов деятельности homo sapiens в разных регионах. Никаких промежуточных звеньев, которые позволили бы четко проследить эволюционные этапы, никаких свидетельств борьбы, наши предки просто стали быть на земле. Миллениалы входят незаметно. Без петард, шутих и фейерверков, вроде тех, какими сопровождалось взросление детей-цветов и сексуальная революция. И у мира всегда находится уйма информповодов, на которые нужно обратить внимание, кроме них, спокойных и не эпатажных. А дети мокрецов, меж тем, наследовали Землю.

Они хорошие, но в некоторых аспектах радикально другие. Меньше зависят от места (жительства, работы), вообще не так привязаны к материальному, к атрибутике - аскеза и минимализм Сатурна против гедонизма Юпитера. Естественно участие в волонтерской деятельности, не приносящей дохода. Имеют чувство собственного достоинства, которое может показаться чрезмерным. Много веганов. Несколько иное отношение к любви и сексу, как частному ее проявлению. Юпитерианское экспансивное "Бог есть любовь" эпохи Рыб сменяет прохладное избирательное сатурнианское дружелюбие Водолея. Это предисловие к тому, что они, на самом деле, другие и в современной русской литературе до сих пор не было автора, который выражал бы это естественно, как дыхание.

"Развлечения для птиц с подрезанными крыльями" книга миллениалов, хотя не все персонажи в этой возрастной категории. Собственно основных героев четверо и стандартный книжный отзыв требует формулы "судьбы их причудливо переплетаются". Но нет, все здесь останутся достаточно автономными. Ригидность, малая тактильность, стремление оградить личное пространство, в противовес дисперсионности Юпитера - тоже черты Сатурна. В глубоко провинциальный, однако небедный и исполненный достоинства губернский город Элмет Энер в одно время прибывают трое. Единственный здешний, предприниматель Сергей (да к тому же мэрский брат). С него и начну.

Сергей Хрипонин мужик неплохой (только вот этого стишка в рифму не нужно). Отличный семьянин: красавица жена, сын и дочь старшеклассники. Держит в городе супермаркет экологически чистых товаров, еще кое-какая торговлишка, но главный предмет гордости бар "Рекурсия". Крафтовое пиво четырехсот сортов привлекает самых разных гостей, атмосфера дружелюбия и причастности к некоему общему для всех действу, отлично обученный персонал, случаются еще выступления местного проповедника, который глаголом жжет сердца в духе Джироламо Савонаролы. По правде говоря, владелец ему за это приплачивает. С одобрения и при поддержке сановного брата, Сергей устраивает в ЭЭ пивной фестиваль "Крафтира".

Ира, этнограф, студентка магистратуры из Самары, которая выиграла президентскую стипендию. Так-то она в Польшу хотела, но выяснив, что финансово не тянет, остановилась на Элмер Энете.

- Я не боюсь крепости, и потому опущу в Гиннесс стопку, до краев полную виски.
-