как о праисконной боли рыбки снулые поют
как о боли неизбывной как о радости о дивной
мышки в мусоре поют
Нет, Алла Горбунова не из числа поэтов, стихи которых сами врезаются в память. И не из тех, услышав или прочитав кого, задохнешься на мгновение: как хорошо! Нет в них ни многозначности, ни рифмы, ни ритма. Ни пушкинской гениальной легкости, ни бродской упоительной непростоты, ни живости и забавности панчлайна, которому случается наполнить неожиданным смыслом текст Быкова, уже, кажется, взвешенный, измеренный и почти положенный на приготовленную для него полку. Ее стихи больше всего похожи на шизофреническое бормотание. Однако поэт. Критики превозносят уникальность субъектно-объектных игрищ, полиметрические конструкции и сновидческие топосы; а стихи переводятся на немыслимое количество языков. Пущай ужо.
Как прозаик Горбунова нравится мне больше. Не в смысле "нравится", а в том, что "Конец света, мою любовь" дочитала до конца и бросить желания почти ни разу не возникло. Не открою Америки, если скажу, что читателя привлекают крайности. Об обычных людях, живущих свою простую жизнь, каких-нибудь гриппующих Петровых нужно уметь написать интересно. О богатых и знаменитых или представителях противоположного края, маргиналах, можно что угодно. Фактура, декорации, антураж обеспечат необходимый объем внимания.
Самой по себе респектабельности, без душка скандальности, тоже, как будто, чего-то недостает. Ну что такого уж интересного в том, что такой-то посол присутствовал на таком-то приеме? Разве что туалеты присутствующих дам. То ли дело, если у кого-то из приглашенных случился удар или в зал ворвались представители протестного движения, или ассенизаторская машина опорожнила на собравшихся нутро. Вот это было бы да, интересно.
Или когда молодая, но уже довольно известная поэтесса публикует рассказ от первого лица о бурной юности, в которой нашлось место дурной компании, бродяжничеству, алкоголизму, употреблению веществ, проституции - вообще крайне эпатажному и девиантному поведению. При этом некоторые - да слишком многие - детали заставляют думать, что книга автобиографична. Я хотела бы спросить тех, кто захлебывается от "Конца света..." восторгом: господа, у вас что, аносмия? Вы не чувствуете, что это смердит? Начисто отключились моральные цензы? Да перечитайте, в конце концов, Владимира Владимировича (не Путина), у него в книжке "Что такое хорошо и что такое плохо" все подробно расписано. И вот он, кстати, был поэт, несмотря даже на "Окна роста".
В книге четыре части. Первая "Против закона" апология пубертатного бунта, когда ленивый и наглый подросток говорит: "А вот не буду этого делать. и вообще, назло бабушке, отморожу уши". Подробный и не лишенный унылой поэтики рассказ о том, как, юной девой, бухала в сомнительных местах, общалась с отребьем, валялась пьяной в канавах, но при этом: "Я была девственница!" Да неужели? Женщина, если ты еще не заметила, физически куда слабее мужчины. А упившись до положения риз, да к тому же проводящая время в определенном обществе - так и вовсе кандидат в прозекторскую. На худой конец в кожвендиспансер.
Вторая часть "Бар "Мотор", короткие рассказы в стилистике славянского магреализма, объединенные местом действия - окрестностями базы отдыха на месте заброшенного пионерлагеря, где прошло бунтарское детство героини. Мрачновато, скучновато, страшновато и в целом оставляет ощущение разрозненных баек, которые записывались в разное время, чтобы при оказии книжки быть извлеченными из чулана, и отредактированными для придания целостности. Некоторые очень недурны "Тот самый день", например.
Третья "Иван колено вепря" срывается в откровенный хардкор. Ранний сорокин, Мамлеев и Масодов в одном флаконе, хотя в несколько сниженном (во всех смыслах) софтовом варианте. Но! "Домашняя порностудия Гришки Стрюцкого" очень хороша, с "Моим первым схизисом" я смеялась, за это, как правило, автору многое прощается. А "Брошена на землю" прямо-таки маленький шедевр.
Заключительная четвертая часть "Память о рае" приличного качества автобиографическая семейная проза, для разнообразия не вываливающая героиню-рассказчицу, ее близких и весь мир в дерьме, по контрасту воспринимается, в самом деле, возвращенным раем. А перлы, вроде: "Я уже мыслила как философ, но еще не умела вытирать себе попу" - и
1. Станислав Дробышевский «Байки из грота. 50 историй из жизни древних людей». Дробышевский — антрополог и популяризатор антропологического знания, и популяризация дается ему замечательно. Вряд ли я взялась бы за действительно серьезную книгу о доисторических находках, слишком это от меня далеко, но автор придумал легкий заход в эту бездну: каждую главу он начинает с маленькой истории: об отравившейся женщине, проходящем инициацию мальчике, неудачной охоте, магическом обряде. Это не художественные рассказы, а небольшие зарисовки, которые обрываются, как только читателю станет интересно, что будет дальше. Но дальше всегда одно — смерть. И консервация останков в том виде, в каком их потом найдут палеонтологи. И рассказ о том, как исследователи по внешнему виду и химическому составу находок приходят к тем или иным выводам. И в целом — рассказ о жизнь первобытного общества, выстроенный в последовательности глав от простого к сложному, от еды — к культуре.
2. Дмитрий Быков «Сны и страхи». Это роман-фантазия на тему авторства шолоховского «Тихого Дона», достаточно любопытная для всякого, кто задавался этим вопросом, и достаточно мистическая, чтобы ничего всерьез не объяснить, зато отлично поиграть с темой и нарастить вокруг темы интереснейшее повествование.
3. Йаэль Адлер «Человек Противный. Зачем нашему безупречному телу столько несовершенств». Еще одна книга из крафтовой научно-популярной серии со смешным названием «Сенсация в медицине». Какая уж тут сенсация, когда все они рассказывают читателю о том, что медицине давным-давно известно, и о том теле, в котором читатель давным-давно живет! Но с целями популяризации эти книжки справляются отлично, и конкретно эта — не исключение. При этом она охватывает больше систем организма, чем остальные, тема ее щекотлива и тем привлекательна — она рассказывает про то, о чем не принято говорить вслух: про «противное» — телесные выделения, запахи, а также всевозможные неприятности, от эректильной дисфункции до прыщей. Написана отлично и освещает многое неявное.
4. Джек Лондон «Джон Ячменное зерно». Джон Ячменное зерно — герой английского фольклора, который олицетворяет зерновые урожаи ячменя и варение алкогольных напитков из него — пива и виски. Для Джека Лондона он — сам алкоголь, и об истории своего алкоголизма автор рассказывает через знакомство, сближение и вражду с этим приятелем: лукавым, властным и, наконец, жестоким. Опыт пьянства у Лондона, проведшего юность среди моряков и лихих золотодобытчиков, значительный, и ему есть что вспомнить, что проанализировать: его книга напоминает те тексты, которые сейчас пишут те, кто занимается по программе 12 шагов, заново перезаписывая свою жизнь в ракурсе зависимости, — только зафиксированный со всем мастерством писателя.
5. Л. Никитина «Я учусь быть мамой». Борис и Лена Никитины были семьей педагогов, посвятивших свою жизнь воспитанию детей и старавшихся отрефлексировать, систематизировать свой опыт и использовать его в дальнейшем для создания методических материалов и передачи знания другим родителям. В этой книге Лена Никитина рассказывает о самом начале своего пути, о том, как она впервые стала мамой и как менялось ее мировоззрение по ходу погружения в новую роль. Автор, конечно, говорит много хороших и дельных вещей, но лично я не почувствовала какой-то особенной созвучности. Иронично: именно та возвышенность дум, которая должна была вознести идею над моментом, сделала книгу несовременной; нынче (мною, по крайней мере) больше ценятся конкретные психологические советы, чем рассуждения о материнстве вообще.
6. М. Елизаров «Земля». О, несомненно, лучшая книга месяца. Такого, на первый взгляд, нехитрого содержания — будни похоронного бизнеса в провинциальном городке, жизнь человека, которого в этот бизнес помимо воли затянуло. Но зная Елизарова, все время ищешь второй слой, подвох, изнанку — но она проступает легко-легко, чтобы сразу снова исчезнуть и оставить вопрос «что это было?». Фантастическим роман не становится, держится реализма с той долей мистики, что есть и в живой реальности, она не переносит книгу на полку с небывальщиной, а только расширяет тему. Как расширяют ее и философические диалоги о смерти, построенные по пелевинской схеме — в форме пред- и посткоитальных бесед героя-незнайки с его более продвинутой любовницей. Смертное знание, которым она может поделиться, — это и воззрения великих философов, и остроумные посты в жж, и ритуалы доморощенных культистов «мама сшила мне сутану». Смертное знание главного героя — земное, сырое, тяжелое: как копать, как отливать памятник. А, и еще непременно надо применить в отзыве фразу «кладезь обсценного фольклора» — когда я искала формулировку для этой (замечательной!) стороны книги, автор любезно предложил мне ее в последних главах, и повторил для верности дважды. Большое спасибо. Она
Большинству людей принять смерть тупости оказалось даже сложнее, чем смерть смертности.
"Аччелерандо" не восторг ценителя фантастики, не-ет, это бомба. Неважно, что написан роман в две тысячи пятом, он и сегодня воспринимается как вспышка сверхновой. У фантастов теперь общее место сетования, что ничего свежего в части перспектив дальнейшего развития уже невозможно придумать, водоносные пласты мировой фантазии истощились, а океан коллективного бессознательного выносит на берег лишь обломки и осколки уже былого (и Doom).
А вот и нет, господа. В этой книге Чарльз Стросс один генерирует количество идей, какого хватило бы на десятилетие скромной жизни небольшой национальной фантастике (да и большой хватило бы, российская большая?) Делая это в нон-стоп режиме фейерверка и, в полном соответствии с заглавием - постоянно ускоряющемся темпе.
Выбирая для романного воплощения, словно в насмешку над принципами современной интеллектуальной литературы, которая в большинстве чем дальше, тем страньше - форму замшелой замшевой семейной саги. В центре повествования, в девяти главах и довольно солидном для НФ количестве страниц, под семь сотен, гений Манфред Макс. Его женщины, его потомки, его проекты и их дальнейшее развитие. И, в общем, влияние личности на историю мира.
Но по порядку. Макс, чтобы понятнее, это такой Илон Маск цифрового континуума. Не знаю, было ли уже имя космотуриста на слуху в начале века, сама я о нем года три назад впервые услышала. Но даже если и было, уверена, не в нынешних объемах, тем удивительнее созвучие имен. А впрочем, совпадение - всего лишь неосознанная закономерность. Кроме того, между ними серьезное различие, герой Стросса не встраивается в существующую экономику, становясь ее становым хребтом и штатным стригалем купонов. Нет, его цель - подточить глиняные ноги колосса и возможно более бескровно обрушить, с тем, чтобы на обломках создать Экономику 2.0, базирующуюся на совершенно иных принципах.
Гений и сверхгенератор идей, он попросту раздает их, способствуя обогащению самых разных людей и мировому прогрессу. Принципиально не патентует изобретений. Практически не пользуется деньгами, заменив их в повседневной жизни статусными показателями кредита доверия. Непонятно? Ну вот смотрите, можно расплачиваться за пиво в крафтовом баре наличкой или по карте, а можно предъявить бармену сертификат пивного блогера с высоким рейтингом. Можно платить за авиаперелет традиционной валютой, а можно рассчитываться бонусными милями или удостоверением VIP-гостя, дающим право перелета в любую точку.
У великого человека, который отчасти странноватый фрик, две женщины. Нет, не одновременно, сначала безупречной красоты топ-чиновница налоговой службы Памела, жена. Отношения с которой практически исчерпаны к началу романа - середине две тыщи двадцатых. Но ее жесткие требования и необычные методы манипулирования при разводе станут основной сюжетообразующей деталью. По крайней мере, дочь героя Амбер появится на свет без его ведома и практически, хм, без его участия. Что не помешает ей стать иконой стиля сингулярного мира и практически императрицей собственной вселенной, но это сильно потом.
А пока, самое начало, Манфред знакомится с француженкой Аннет, умной, очаровательной и забавной, которая станет его второй женщиной и достойным партнером во всех начинаниях "сладенькой девкой твоего отца" (Пэм). Проводит изящную комбинацию по спасению от бракоразводных ужасов. И все-таки единственным существом, которое можно счесть подлинно для него близким, мы назовем электронную кошку Айнико (и близким его близким, это подчеркну особенно, потому что именно зверь подлинный становой хребет книги, который будет играть ключевую роль на всем ее протяжении).
"Аччелерандо" невероятно интересная штука, хотя воспринимать водопад идей, который буквально выбивает почву из-под ног, очень сложно ("чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее"). В лучших традициях модернистской литературы книга насыщенна аллюзиями, из которых для меня самыми ценными были те, что к Пратчетту, хотя кто-то другой больше оценит Желязны, Ле Гуин, Лема etc.
Огромная благодарность за перевод Григорию Шокину, это было восхитительно. Часто смешно, всегда обаятельно и практически все понятно. Кроме шуток, для такой революционной книги это большой
Добрый день. Кто-нибудь встречал достойную книгу по ТРИЗ для взрослых? Нужно купить в подарок человеку, который имеет более чем хорошую подгтовку по математике и физике.
Но разве вы не знаете, что мужья проявляют загадочную тенденцию исчезать, входя в общественный туалет? ¿pero no sabes que los maridos siempre muestran una curiosa tendencia a volatilizarse cuando entran en los retretes públicos?
На самом деле, никакого отца-людоеда в книге не будет. Но прозаик и журналист, Роса Монтеро знает, что броский, даже отчасти скандальный, заголовок хорошо работает на продажи. Кто ее за это упрекнет, тот не я, хотя меня именно название долго отпугивало, несмотря на то, что книгу не раз рекомендовали. Предупреждая вопросы: нет, автор не подвизается в желтой прессе, в ее журналистском активе больше двух тысяч интервью, в том числе с Ясером Арафатом, Индирой Ганди, аятоллой Хомейни, Улофом Пальме. Ее методы интервьюера изучают на факультетах журналистики в Испании и Латинской Америке; она давний активист международного женского движения.
Собственно, книга, под оболочкой любовного романа и несколько водевильного сюжета о поисках пропавшего мужа (о котором почти с самого начало известно, что жив, в относительной безопасности, даже деньги на выкуп неожиданно находятся). Так вот, за этой легкомысленной ширмой будет серьезный разговор о непростых вещах. Гендерные роли в семье и обществе; коррупция; соотношение допустимого в методах борьбы за правое дело; историческая память и ее фальсификация. И это удивительно интересное исследование истории испанского анархизма XX века.
Но по порядку. В канун Рождества детская писательница Лусия Маридо, сорокапятилетняя (хотя выглядит много моложе, по поговорке о маленькой собачке, что всю жизнь щенок), теряет мужа в туалете аэропорта. Знаю, что муж не сережка и не кольцо, и однако, туда он входит, а оттуда не выходит. Женщина следит за дверью, скоро объявят посадку, она нервничает. Потом, наплевав на приличия, входит внутрь - никого. Обращается в транспортную полицию, дает долгие и нудные, а главное - безрезультатные, объяснения, выслушивает, что мужья часто уходят от надоевших жен, выбирая для этого самые диковинные способы (невероятно утешительно).
Попадает в выпуск новостей, хоть крохотная, а известность у нее есть - все информповод. Отвечает на сочувственные, а иногда злорадствующие звонки. Отклоняет предложение родительского участия и поддержки: ее переживающая после развода вторую молодость на Ибице мама и актер на пенсии отец сталкиваются у дверей дочери. И тут время объяснить, почему все-таки "Дочь каннибала", оговорюсь, та книга, которую я читала, называется La hija del cannibal, о переводе все говорят, как о превосходном, но захотелось освежить навык испанского чтения, потому и терзала небольшую книжку почти две недели.
Так вот, папу Лусия не выносит, считает его грубость, эгоизм, бесконечные амурные похождения причиной материнского несчастья и кучи собственных подростковых комплексов. Потому и папаша-людоед, такой, как персонаж сказки про Кота-в-сапогах. Отправив родителей восвояси, и убедившись, что полиция не расположена рыть носом землю в поисках ее супруга, героиня на грани отчаяния, и тут звонят по телефону, сообщая, что муж в заложниках у организации "Рабочая гордость", и требуя выкупа в немыслимые двести миллионов песет (примерно как сто миллионов рублей). Которых, разумеется, нет. И не образуется, даже если она срочно продаст всю собственность.
По счастью, похитители дают трубку ее Рамону, и тот говорит, что слукавил, утаив от нее часть наследства своей тетки, теперь нужно только поехать в банк, где доступ к ячейке открыт на ее имя. Днем раньше на пороге женщины материализовался престарелый сосед, просто за тем, чтобы предложить помощь. И ему, в отличие от прочих доброхотов, она почему-то не отказала, поверив в искренность. Как ни странно, Феликс оказался знающим о методах террористов гораздо больше, чем среднестатистический индивид, проанализировав ее рассказ и съездив на место происшествия - ага, в туалет аэропорта в новогоднюю ночь - объясняет, каким образом было совершено похищение.
И по закону притяжения, который в экстремальных условиях связывает нас с чужими людьми, отталкивая от родных, становится самым близким для Лусии человеком. Он абсолютно одинок и готов помогать, чем может. А может, как выясняется, многое. С тринадцати лет Феликс вовлечен в политическую борьбу испанских анархистов. Дальше действие книги, с извлечением денег, которых оказывается даже больше, фигассе, тетино наследство! С попыткой
Молодая женщина по имени Джо Бурман тщательно скрывает свое прошлое. Даже ее обожаемый бойфренд не знает, что отец Джо, всеми любимый профессор колледжа, был убит в собственном доме, после чего семья просто развалилась: мать подалась в секту, а отношения с сестрой-близняшкой безвозвратно разрушились.
Сплошные удары, неудивительно, что Джо не хочет об этом вспоминать.
И надо же такому случиться, что именно эту историю вздумала раскапывать популярная журналистка-блогер Поппи Парнелл. Поппи полагает, что соседский парень, сидящий за убийство отца Джо, вполне может оказаться невиновным, и она твердо намерена выяснить, что же произошло в ту кошмарную ночь.
Для Джо это становится шоком, ей и в голову не приходило сомневаться в виновности осужденного соседа. Но теперь, когда благодаря подкасту Парнелл убийство и семью Бурман не обсуждает только ленивый, старые тайны начинают всплывать на поверхность, особенно когда Джо приходится приехать в родной город.
Начало неплохое. События развиваются неспешно, так как психологизм тут важнее активного действия. Сперва нас знакомят с Джо, а потом из ее воспоминаний и подкаста Поппи мы узнаем детали истории с убийством. Джо временами неадекватна, но на первых порах излагает складно, интересны и тексты журналистки, и прочие статьи об этом деле, и комменты в интернете. Выплывают семейные тайны, мотивы и подозреваемые.
Примерно до середины книги сюжет интригует, но дальше личность убийцы становится очевидной (я, конечно, до упора надеялась на хитрый финт, но чуда не произошло), а все эти родственные обиды, которые Джо бережно лелеяла столько лет, оказываются сопливой ерундой, которую они с сестрой исправно пережевывают, считай, до финала.
Задумка вроде и неплоха, но ее испортило обилие соплей и недостаточно хитрая интрига.
Перечитая роман Томаса Манна "Доктор Фаустус", добралась я до XXV главы, в которой является Адриану Леверкюну черт и происходит между ними презанятнейший разговор. Однако я все время возвращалась мыслями к первому образу беса (в течении диалога с ним происходят метаморфозы):
Мужчина довольно хлипкий, далеко не такого высокого роста, как Ш., даже ниже меня, на ухо нахлобучена кепка, с другой стороны из-под неё выбиваются у виска рыжеватые волосы; ресницы тоже рыжеватые, глаза с краснотцой, лицо несвежее, кончик носа немного скошен; поверх триковой, в поперечную полоску рубахи — клетчатая куртка со слишком короткими рукавами, из которых торчат толстопалые руки; отвратительные штаны в обтяжку и жёлтые стоптанные башмаки, уже не поддающиеся чистке. Голос и выговор — актёрские.
Ну, потому что слишком явно он напоминает другой образ:
...и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.
И потом:
...Берлиоз отчетливо разглядел, что усишки у него, как куриные перья, глазки маленькие, иронические и полупьяные, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки.
Ясно, что ни Булгаков Томаса Манна, ни Томас Манн Булгакова не читали. Откуда же мотивчик?.. А, по видимому, вот:
Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, «qui frisait la cinquantaine», как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершенно уже вышедший из моды, так что из светских достаточных людей таких уже два года никто не носил. Белье, длинный галстук в виде шарфа, всё было так, как и у всех шиковатых джентльменов, но белье, если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт. Клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но были опять-таки слишком светлы и как-то слишком узки, как теперь уже перестали носить, равно как и мягкая белая пуховая шляпа, которую уже слишком не по сезону притащил с собою гость.
Достоевского, несомненно, читали оба и не просто читали - Достоевский, наряду с Ницше, был, по меньшей мере, подтверждением идеи Томаса Манна о связи болезни и гениальности; идеи, воплощением которой стал образ Леверкюна. Это явствует из статьи "Достоевский - но в меру", написанной Манном к американскому изданию повестей Федора Михайловича в 1946 году.
Так, а почему у Достоевского черт в клетчатом? Можно пройтись по символике и узнать, что по-прежнему "поразительную ерунду сочиняют эти газетчики с утра". Было, например, предположение, что клетка - это отсылка к костюму Арлекина, символ шутовства. Пишут также, что клетчатый орнамент был запрещен на Руси от того, что поначалу ассоциировался с христианским крестом, а потом - с кладбищем, и только в XIX веке к просвещенным жителям столиц пришла европейская мода на клетчатое.
Конечно, костюм Арлекина притянут за уши, а запрет на клетку - чистый вздор. Испокон века у всякой русской крестьянки была панева, грубо говоря, юбка в клетку. Клетка - преобразованный солярный символ: поскольку круг выткать было затруднительно, его заменили квадратом, а множество квадратов - это, сами понимаете, клетка.
Но городская мода XIX века действительно формировалась европейским влиянием, в значительной степени - британским, где со времен королевы Виктории клетчатое прочно вошло в мужской гардероб. Отмечают, что в России мода на клетчатые штаны появилась в 1840-х. Возвращаемся к описанию Достоевского и находим в нем ключевое слово - "джентельмен". Оно прямо указывает на английский стиль. Черт, хоть и "русский", одевается по европейской моде, что само по себе недвусмысленно, ибо отношение Достоевского к Европе хорошо известно.
Если искать типичный "мак'"-мир, то Москва могла претендовать на звание такового. "Мак'"-миры, так мы называем их, - мягкие и вежливые наследники западных исторических традиций. Иными словами - там тоска смертная.
Но тут имело место исключение: какой-то засранец уничтожил их.
Чарльз Стросс пишет посткиберпанк, ценителям и знатокам стоит об этом помнить, не пытаясь рассматривать его книг с позиций киберпанка. Разница не критическая: в обоих случаях твердая НФ, где действие происходит в мирах, идущих по технологическому пути развития, однако посткибер-, в отличие от киберпанка, не так мрачен, оставляет надежду на то, что мир не рухнет в тартарары и все как-нибудь уладится.
Меньше ориентирован на описание научных достижений, которые не играют существенной роли в повествовании и воспринимаются само собой разумеющимся. Сатиричен, ироничен, иногда откровенно забавен, в отличие от сурового, тяготеющего к трагическому мировосприятию, предшественника. Видит в грядущем не только железную пяту мегакорпораций, которая всех нас растопчет, но и множество возможностей противостоять тоталитаризму посредством нового типа социальных связей, даруемого интернетом и сетями на его основе.
Не радостный идиотизм Marvel, но и не гибсоновы или нью-кробюзоновые мьевилевы мраки на хромой собаке. Такой сдержанно оптимистичный взгляд в будущее, где с нами Аллах и три пулемета, а не одни только оковы экзоскелета, кроме которых нечего терять. "Железный рассвет" второй, после "Неба сингулярности" роман цикла Эсхатона, так и оставшегося незавершенным, однако в две тыщи пятом, когда номинировался и попал в шорты самых престижных наград в мире фантастики, предполагалось продолжение, возможно даже не одно.
Во всяком случае, принцип серии со сквозными героями, хотя бы даже не играющими основной роли в новой серии, соблюден. Рашель Мансур и Мартин Спрингфилд из "Неба...", на сей раз в статусе молодоженов, чем медовый месяц совпадает с досадной необходимостью в очередной раз спасать мир от нарушения каузальности, снова в деле. Они не основные, как я уже сказала, главная здесь девочка-подросток Виктория по прозвищу Среда.
Да, салют "Алмазному веку...", "Букварь для благородных девиц" не случайно вспомнила, часть Среды, кажется случайно или намеренно списанной у Стивенсона и это не идет книге на пользу, тем более, что образец на порядок лучше. Сюжетно роман тоже, как мне кажется, уступает "Небу сингулярности" с его хаотичностью и сумбуром, но и хлещущей через край витальностью. Там было совмещение фантастики и фэнтези, в двух независимых линиях, смутившее многих читателей (к чему эти говорящие звери?). Здесь благонамеренная твердая НФ и сюжет, не без изящества скользит в постоянно расширяющейся воронке заговоров, сложносочиненных интриг, реваншистских ультрафашистских коалиций ре-мастированных, противостоящих Эсхатону.
Собственно, они, со своим культом Нового бога, и есть основной двигатель действия. Белокурые бестии, истинные арийцы и унтерменши постсингулярного мира, убеждены в собственном превосходстве и рассматривают головы остальных как ступени на пути к цели. Им ничего не стоит взорвать целую звездную систему, уничтожая миллионы жизней, а спасенных обрекая на нищенское бесправие беженцев. Высочайший уровень технической продвинутости сочетается с ветхозаветностью идеологии и коррупционных схем, и вот это в романе хорошо, на самом деле. Зло тупо, хотя тщится доказать обратное.
Резюмируя: продолжение умное, обаятельное и куда более читабельное, чем первая книга. Но ему не хватает яркости, красочности, фейерверка впечатлений "Неба сингулярности"
1. Я - Эсхатон. Я не бог ваш.
2. Я происхожу от вас и существую в вашем будущем.
3. Да не нарушишь ты принципа причинности в моем историческом световом конусе. А не то.
Чарльз Стросс, потому что и прежде слышала о "Небе сингулярности" и "Железном рассвете", а в последнее время, в связи с выходом русского перевода "Accelerando", о нем опять заговорили. Решила составить представление. Прочла "Бродячую ферму", влюбилась; продолжила "Антителами", ничего не поняла, возненавидела автора (а кому понравится чувствовать себя тупым?) Стросс весь такой, весь качели от понимания и радостного осознания: вот блин, как мудрено закрутил мужик, а я поняла - мы с ним классные ребята, до: чё за пургу он несет, нифига не понятно.
И поскольку в случае дебютного романа английского фантаста маятник читательских ощущений стремится скорее к нижней отметке, потому что очень трудно понять, думаю - нужно объяснять. Нет, не считаю себя самой умной, но в каждого положен свой талант. Мой - оценивать тексты, среди составных частей которого умение извлекать из прочитанного максимум смысла и видеть возможно более целостную картину. А в данном конкретном случае уже в заглавии (Технологическая сингулярность — момент, когда технический прогресс станет настолько быстрым и сложным, что окажется недоступным пониманию) заложена необходимость помощи в понимании.
Итак: время действия XXV век, но техногенных и каких бы то ни было иных катастроф, о которых упорно предупреждают экологи, социологи и футурологи не случилось. Потому что в двадцать втором, когда численность населения Земли превысила десять миллиардов и перенаселенность стала критической, явился Эсхатон и решил проблему. Расселив, абсолютное большинство популяции по терраформированным планетам, с условиями жизни в большей или меньшей степени близким земным. Через найденные им пространственно-временные червоточины, природы которых земная наука не постигла и к двадцать пятому веку Поселенцам были даны "рога изобилия", фабрикаторы любых товаров, при разумном использовании долженствующие обеспечить создание постиндустриальной высокотехнологичной экономики.
При неразумном, например, попытках создания ядерного оружия, вместо развития пищевой промышленности, колония, как правило, не переживала первого голода. Единственное условие, которое сверхинтеллект поставил людям - ни при каких условиях не пытаться создать технологии, нарушающие принцип каузальности. С русского на понятный - эксперименты со временем и причинно-следственными связями. Кара следует незамедлительно и она страшна. Провинившийся мир аннигилируется (нет, население чаще всего успевают эвакуировать, но в лучшем случае оказаться беженцем зная, что твой дом уничтожен, никому не улыбается, правда?)
Колониальная топонимика, как правило, совпадает с земной - из какого региона большинство переселенцев, тем городом и называют мир: Новая Москва, Новый Дрезден. О языке отдельно ничего не говорится, предположу, что земные с вариациями. Каузальность во главе угла не пустой каприз.
Эсхатон, происходя от нас, существует в будущем и любые неосторожные или злонамеренные действия с причинно-следственными связями несут прямую угрозу его существованию. И угрожают спасенному им миру. Земля, естественно взявшая на себя роль метрополии, создает Организацию Объединенных Наций, с теми же примерно функциями и полномочиями, что ее сегодняшний прообраз. Одновременно среди людей есть глаза и уши Эсхатона, засекреченные агенты, которые следят за выполнением третьего принципа.
Это была вводная, которая сделает книгу понятной. Потому, когда на маленький, глубоко провинциальный и застрявший в феодализме мир ссыльных Рохард, прибывает Фестиваль, это становится угрозой всему человечеству. Фестиваль - это падающие с неба штуковины, наподобие сотовых телефонов, которые просят развлечь их любой историей (своя найдется даже у самого скучного человека), взамен обещая исполнение трех любых желаний. Даже самых фантастических. Престарелый герцог, например, оторопев, и не до конца веря, попросил молодости, друзей, и кое-чего еще, чего может хотеть мальчишка в первом приливе возвращенной молодости.
Понимаете теперь, в чем опасность Фестиваля? Еще не до конца? Хорошо, тогда представьте мир, в котором желания каждого тотчас исполняются. Нет, даже не в том смысле, что мужик с гусыней, несущей золотые яйца, через неделю умрет от лучевой болезни, потому что преобразователь
Я любил тебя больше, чем ангелов и Самого. И поэтому дальше сейчас от тебя, чем от них обоих
"Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом" - сказал устами Фамусова Александр Сергеевич, продолжив ряд стенающих родителей. Начатый еще сказками, где капризы своевольной царевны губят имевших неосторожность оказаться рядом, приводя родителей в отчаяние. Позже, на границе тысячелетий, взойдет звезда тетки, которая будет строчить дамские детективы сомнительного качества. Литературоведы и критики станут недоумевать, в чем феномен Донцовой, сойдутся на том, что народ наш темен. Не поняв, что дело в одной из базовых концепций Дашутки: "вы не виноваты, что они такие".
На осине порой вырастают апельсины, а яблоко от яблони может очень далеко упасть. Вы не виноваты, что он/она получился/лась таким/такой. Вы порядочные люди, вы всегда были хорошими родителями и делали все, чтобы дети росли умными и сильными, здоровыми и счастливыми. Вы не спали ночами у их кроваток. Вы отказывали себе в малых и крупных удовольствиях, чтобы у них было все, чего вы не получали в своем детстве. Вы оплачивали их занятия спортом и развитие творческих способностей. Вы трудились, созидая то, что можно было бы передать им по наследству. Нет, вы не творили из них кумира, не баловали сверх меры, с детства приучали к труду, и своим примером воспитывали.
Да вот же, посмотрите, второй, третий ребенок воспитывался в тех же условиях, а вырос совершенно нормальным. Но почему он/она такой/такая? Не мучай себя. Просто так есть. Это карма. Ты не виноват, не ищи все время, в каком месте совершил ошибку, не взваливай на себя крест тяжелее, чем тебе по силам нести. Что выросло, то выросло. С этим трудно жить, но с этим надо научиться жить. Филип Рот не дает своему герою этого немудрящего утешения. Снова, и снова, и снова проводит его сквозь круги родительского ада, в которых все грехи детей падают на головы отцов.
Жестокий, как ветхозаветный Яхве, признает заслуживающим доверия лишь учение Зигмунда нашего Фройда о детских психотравмах, вольно или невольно нанесенных родительской сексуальностью. И за эту гранитную непреклонность не люблю "Американской пасторали". За все остальное обожаю. Право, есть за что. За прекрасного Сеймура (Шведа) Лейвоу, еврейского мальчика, мечтавшего стать лучшим в деле изготовления кожаных перчаток, и ставшего им. За то, что из книги узнала об перчаточном производстве больше, чем за всю предыдущую жизнь и за то, что манера, в какой мне об этом рассказали - настоящий гимн созидательному труду, поэма.
За его жену, красавицу Доун, дочь простого ирландского водопроводчика которая готовилась стать учительницей музыки, но решила попробовать силы в конкурсе красоты, чтобы иметь возможность помочь брату с оплатой колледжа (и чтобы доказать миру, что она чего-то стоит). А победив на этапе штата, продолжила борьбу за титул мисс Америка. Не выиграла, но и о закулисье конкурса, благодаря роману, знаю теперь много,и это хорошие знания, не скандальные, не желтоватые и не с душком. Просто такая работа в индустрии красоты. Жесткая до жестокости и требующая немыслимой самодисциплины. А после, будучи женой обеспеченного человека без необходимости трудиться ради хлебе насущного, Доун создаст ферму.
А еще после, потерпев сокрушительное фиаско во всем, связанном с первым браком, Швед найдет мужество и силы воссоздать свою жизнь из руин. Будет новый счастливый брак, и трое замечательных сыновей. А Мерри, словно бы пришедшей в мир с одной целью - разрушить жизнь всех, кто ее любит - не будет. Просто такая карма
Отличная книга. Горькая, глубокая и жестокая. И такая неожиданно актуальная, спустя двадцать три года, в части шварцев (кто понимает). Филип Рот мощь.
Это вот называется выглаживающей машиной, а то - натяжным устройством, ты называешься детка, а я называюсь папа, это называется жизнью, а то - смертью, это - безумием, то - горем, это - адом, чистейшим адом, и, чтобы выдержать это бремя, нужно быть крепко связанным с жизнью, это называется "вести себя так, словно ничего не случилось", а то - "сполна заплатить, бог лишь знает за что"
Некий маньячина устраивает онлайн-трансляцию, демонстрируя, как хоронит молодую женщину заживо. Эфир озаглавлен как "эксперимент номер один", что вызывает определенные опасения: где первый, там и второй, и так далее, то есть тормозить наш неизвестный псих не собирается. Сумеют ли профайлер Зои Бентли и агент ФБР Тейтум Грей вовремя вычислить и остановить маньячину?
Сюжет интересный: сочетание маньячных штучек с профайлерскими, плюс добротное расследование. Некоторые повороты, правда, предсказуемы, да и разгадка такого рода нынче эксплуатируется нередко, но в целом триллер весьма неплох.
Изложено без витиеватости и излишеств, все четко, складно и по существу. Неплохи главгерои, толковые и не ноют. Также хорош неугомонный дед агента Грея Марвин и свирепый кот Веснушка (хотя последнему в этом романе уделено незаслуженно мало внимания). Лирических отступлений минимум, жутких подробностей немного и атмосфера в целом не мрачная, несмотря на тематику.
Фоном идет линия о маньячине, с которым Зои столкнулась, будучи подростком. Он разгуливает на свободе, ежегодно присылает ей в подарок галстук на манер тех, которыми душил своих жертв, а теперь вконец оборзел и открыто угрожает ей и ее семье.
Добротный маньячный триллер, прочла с удовольствием.
Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,
Не бойтесь мора и глада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет: "Я знаю, как надо!"
Галич
Он компактный, не то, что пять сотен страниц предыдущего романа Поляринова "Центр тяжести" или больше тысячи - "Бесконечной шутки" Уоллеса, которую он перевел на русский в соавторстве с Сергеем Карповым (блестящий перевод очень непростой книги). В "Рифе" триста двадцать страниц. Оставляющих читателя в зоне комфорта. Во всех возможных отношениях.
Увлекательный сюжет. На самом деле, три независимо развивающихся сюжета, которые в финале сольются воедино, и предсказать, каким образом это случится, вряд ли кто мог бы заранее. Тест Бекдел роман пройдет играючи: все главные героини женщины, названные по именам (Кира, Ли, Таня) и беседуют не о мужчинах. То есть, случается им говорить об одном, но не с позиций специфического амурного интереса.
Комфортный способ подачи материала, во всех сюжетных линиях действие движется без рывков, в рамках линейного нарратива. Темы, которые никого не оставят равнодушным: дочки-матери (актуальностью превзошедшие классику отцов и детей); семейные манипуляции и психологическое насилие в семье, более частое, чем прямое физическое: упорное молчание представителей старшего поколения и невозможность наладить диалог. Очень простой язык, без стилистических изысков которым автор рассказывает замечательно интересные вещи.
О закрытом городе в Заполярье, с собственной сложной мифологией, в которую чужаков не посвящают ни при каких условиях. О микронезийском племени с не менее изощренной системой табу. О профессоре антропологе из маленького американского университета с крайне авторитарными методами руководства. О продовольственных волнениях в Союзе 1962 и расстреле мирной демонстрации. О тоталитарных сектах. О странных механизмах памяти. О ритуалах, укорененных в сознании современного человека куда глубже, чем принято думать. О современном искусстве.
Последнее, у Алексея Поляринова в долгу. Говорю без грана иронии. Прежде не доводилось встречать такой серьезной, заинтересованной, убежденной апологии современного искусства, будем говорить откровенно, мало кем из обывателей понятого и принятого. Перфомансы, инсталляции, хеппенинги, как правило, за пределами понимания среднего представителя социума. Некоторый отклик находят разве только флэшмобы с танцами и стрит-арт. Я тоже не была среди поклонников, но после двух поляриновских книг стала относиться с куда большей приязнью.
А все-таки, почему отбросить рога? Ну, потому что это сквозная тема романа. Оленье кладбище в заполярном Сулиме, заповедное, табуированное место, куда олени приходят умирать. Олень, послуживший причиной аварии, после которой бесследно исчез отец антрополога Гарина. Положенная им в основу идеологии тоталитарной секты концепция необходимости отбросить травмирующие воспоминания, как олень отбрасывает рога - чтобы иметь силы жить дальше, чтобы изменением прошлого поменять к лучшему настоящее и будущее.
Интересная книга и по-хорошему читабельная, мастерски сделанная. Но биения живого пульса, откровенности, честности, гражданского мужества, покоривших в "Центре тяжести", здесь не будет.
Отставного полицейского убивает незнакомец, проникший в его дом. Это не случайность - убийца люто ненавидел старика, и перед смертью тот наконец сообразил, за что.
Официальное расследование убийства ведет детектив-инспектор Калеб Хейл, а неофициальное - Кейт Линвилл, дочь жертвы, также служащая в полиции.
Параллельно развивается история семейной пары Джонаса и Стеллы, пять лет назад усыновивших новорожденного мальчика Сэмми. Мало того, что из-за работы жизнь Джонаса - это сплошной стресс, так на их голову еще и сваливается биологическая мать Сэмми с новым бойфрендом, и супруги печ"eнкой чуют, что добром все это не кончится.
Как всегда у Линк, запутанно и психологично.
Уши этой истории произрастают из прошлого, одним убийством дело не ограничивается, и все линии повествования в итоге сплетаются в одно полотно. Затянутостью сюжет не страдает, он исправно продвигается и развивается, но в своем темпе: то среднем, то относительно неспешном, так как психологической стороне уделяется не меньше внимания, чем детективной.
Разгадка неожиданна. Точнее, о мотивах преступника после выяснения некоторых фактов догадаться можно (они не особо оригинальны) , а вот кто он и с кем связан - это неплохой сюрприз.
Интересный детектив.
Роман Люди, которые всегда со мной Абгарян купил по совету френдов в ЖЖ и начал читать как семейную сагу про жизнь в советскую эпоху глазами человека XXI века. Однако лейтмотивом произведения оказалось не это. Книга стала более чем современной этой осенью, после обострения ситуации в Закавказье.
Действительно, в воспоминаниях о детстве героини перемежаются мирные, почти идиллические картины жизни в армянском городке Берд со сценами геноцида. Сначала они появляются как реминисценции событий 1915 года в
Турции, потом – 1918 года в Баку. Но апофеозом становится 1988 год и страшные сцены бегства из охваченного погромами Кировабада, чьё новое-старое название – Гянджа – регулярно мелькает теперь в новостных сводках. Контраст очень сильный, поэтому не рекомендую особо впечатлительным. Остальным может быть интересно знать, что, несмотря на фамилию, автор старается быть объективной: отмечает помощь армянам со стороны отдельных азербайджанцев и даже устами попутчицы в автобусе намекает на аналогичные действия с другой стороны. Но важно не это. Шуточный вопрос "В каком веке живём?", раз за разом задаваемый одним из героев, коммунистом, в адрес суеверной бабки приобретает совсем иной смысл. В 1988 году был век двадцатый, сейчас XXI. Но почему-то хочется опять задать этот вопрос.
Я поблекшая одиночка на пороге климакса, и мне больше некому себя посвящать. И никто не спросит: "Ты занимаешься сексом хоть иногда? Без этого нельзя, ты совсем в себе замкнулась!"
Суммируя данные всех французских книг, какие доводилось читать за последний год, их не то, чтобы очень много, но десятка полтора наберется, французы: 1. не хотят жить; 2. страдают от клинической депрессии (находятся на пороге ее, как вариант); 3. хороший секс считают действенным средством почти от всего, включая смерть.
На самом деле, это уже воспринимается общим местом: как французское, так вселенское одиночество, депрессия, нежелание жить и в конечном итоге все завязано на потере единственного существа, с которым был волшебный секс. У героини Софи де Вильнуази все вышеозначенное в комплекте, с той разницей, что существа отродясь не было. Невзрачная, хотя неглупая, она прожила сорок пять лет под пятой авторитарных родителей, не помышляя о личной жизни. Карьеру сделать успела, а радостей не познала. И, похоронив отца, который скончался после долгой болезни, поняла, что жить теперь, в общем, и незачем.
Никому не нужна, отцвела, не сумев расцвести, впереди ничего хорошего уже не будет, поговорки про сорок пять - баба ягодка опять, явно никто ей не продекламировал. Вероника, простите, Силви решает умереть. Вот только встретится раз с психологом, нет, сама не пошла бы к мозгоправу, но уступила настоянию подруги. А тот, записной красавец, предлагает отложить суицид хотя бы на месяц, пока же, каждую неделю выполнять несложные задания, какие станет ей давать. Хуже все равно не будет, а вдруг что-то изменится к лучшему?
Задания связаны с выходом из зоны комфорта: сделать что-то, чего вы стыдитесь, что-то, на что никогда не решались, и всякое такое. Тут-то и выясняется, что якорей, приковывающих к жизни, у Силви еще ой, как много. Вы уже поняли, что жизнь продолжится лучшим из возможных способов под треньканье незатейливой морали, что лучше быть богатым и не работать, чем наоборот. Кто бы еще объяснил, зачем я это читала?
- А у меня денег куры не клюют, - хвастаюсь я.
- Да ну? Знаешь, ты мне нравишься. - И его ласки становятся все более настойчивыми.
- Если б ты был богат, что бы сделал? - шепчу я, лаская его в ответ.
Он тихо постанывает.
- Не знаю, посмотрел бы мир, в Непал бы съездил…
- А меня бы взял с собой?
- Конечно, тем более, если б мы поехали за твой счет.
Жизнь – боль, взросление - травма. Всегда.
Катю изнасиловал папа – травма. У Васи умерла мама – травма. Другой Кате не купили сережки с бриллиантами на день рождения – травма. Второй Вася увидел, как мама с папой занимаются сексом – травма. Третья Катя нашла дохлого воробья – травма. Совсем иной Вася голодал пока его родители бухали – травма. И так до бесконечности. Все мы - череда Кать, Вась и Патриков, ставших самими собой благодаря своей травме, и барахтающихся в ее последствиях до конца жизни. Впрочем, зря я о травме в единственном числе, ведь некоторые получают целый комплект "выигрышных" билетов.
Скажете, у кого-то суп жидок, а у кого-то жемчуг мелок? А вы точно хотите поговорить об этом? Каким травмометром надо измерять наше прошлое, чтобы оценить чья травма "травмее"?!
Кого-то мамка с папкой любили, холили и лелеяли, а он выбрался из дома-полная-чаша, увидел, как старушку трамваем переехало и понеслась… судьба по кочкам. А вот Эдварда Сент-Обина родители не любили, отец насиловал, мать не замечала, а он пережил это и стал крутым писателем. И если честно в этом для меня самая большая загадка, как при одинаковых картах кто-то остается в дураках, а кто-то с джекпотом? Понятно, что тут к психологии подключается физиология и внешние факторы, но все равно это совершенно удивительно.
Сборник повестей о Патрике Мелроузе для меня – пять итераций ужаса.
Ужасно больно
В первой повести "Ничего страшного" - страшно всё. Беспомощность ребенка в мире равнодушных взрослых. Абсолютный эталон детства, как бесконечной травмы
Ужасно безумно
"Плохая новость" - такая эскалация наркотического безумия, с которой раньше у меня ассоциировался только "Trainspotting" Бойла и немного "Страх и ненависть в Лас-Вегасе" Гиллиама и "Роман с кокаином" Агеева (забавно, что все три вещи имеют литературную основу, но Уэлша и Томпсона я не читала, а вот Агеева, говорят тоже экранизировали, но я не смотрела)
Ужасно скучно
Высасывающая пустота "Робкой надежды", по мне так лишена этой самой надежды вовсе. Бессмысленная и беспощадная светская жизнь, как попытка заткнуть дыру в фюзеляже падающего самолета.
Ужасно знакомо
"Молоко матери" - повесть о настоящем человеке, где слово "настоящий" не имеет героического пафоса, а лишь подтверждает невероятную реалистичность персонажа. Автор не скрывал, что это серия "Патрик Мелроуз" во многом автобиографическая история. В отношении первой части, с ее сценами насилия – это вызывает вполне естественные шок, гнев и сочувствие, но именно в четвертой повести герой и автор стали мне пугающе понятны и близки, пусть и с поправкой на разницу мужской и женской психологии.
Ужасно печально
Повесть "Подводя итог" вышла в свет через двадцать лет после "Ничего страшного" и можно лишь порадоваться, что российский читатель не познал этих мук ожидания, просто ничего не зная об авторе и Патрике Мелроузе. И здесь моя эмпатия к герою переросла в слияние. Да, взросление – это травма, но, как и Патрику мне часто кажется, что финальным этапом взросления становится не самостоятельная жизнь, не браки, не даже собственные дети - только смерть родителей делает нас собой, как бы чудовищно это не звучало. И это трудный и уникальный (ладно такой же уникальный, как и любой другой) момент жизни, распутье, когда ты впервые в жизни можешь выбрать свой путь без оглядки…
И, признаться, я не поняла, что выбрал Патрик, когда валяясь в обнимку с подушкой в коморке на лондонском чердаке, он "передумал все думы", протянул руку и…
Моррис И. Собиратели, земледельцы и ископаемое топливо. Как изменяются человеческие ценности Издательство института Гайдара 2017г. 488с. Твердый переплет,
Когда занимаешься конкретикой, подчас становится ясно, насколько могут быть несостоятельными даже самые глубокие обобщения. Конечно, так дело обстоит далеко не всегда. Следует помнить, что любое обобщение охватывает только часть плоскости бытия человечества, и сводить к найденной закономерности всю историю, делать её магистралью было бы неверно. Тем не менее, подобные работы чрезвычайно полезны и увлекательны, и позволяют осветить хотя бы часть пройденных человечеством этапов развития.
Английский археолог Иэн Моррис (р. 1960) прославился в последние годы целой батареей подобных работ. У нас он известен боле всего толстой книжкой «Why the West Rules — For Now. The patterns of history and what they reveal about the future» (2010), в которой он жизнерадостно повествует историю восхождения модернизационной западной цивилизации. Вообще, по специальности он археолог-античник, «грековед», занимавшийся по большей части историей экономики и культуры Древней Греции, а также более общими вопросами её развития. Нужно сказать, что Моррис – весьма интересный, въедливый и очень оптимистичный историк, верящий в силу человеческого разума и его светлое будущее.
В 2012 г. он выступал с лекциями в Пристонском университете, где подробно излагал, ни много ни мало, свою собственную концепцию развития человечества. Они недавно вышли одной книгой, под названием «Foragers, Farmers, and Fossil Fuels: How Human Values Evolve» (2015), и вызвали бурную реакцию со стороны и профессионалов, и «интерессантов» от истории. Выйдя в прошлом году в России, она не встретила такого бурного обсуждения, поэтому я постараюсь обратить внимание неравнодушных людей к этой весьма любопытной книге.
Нелегко изложить концепцию истории на четырёх сотнях страниц, и Иэн Моррис выбирает себе подходящую магистраль, в виде человеческих ценностей, морали, представлений о правильном и неправильном, в общем – о культуре, всём том, на чём постмодернисты ставят жирный крест. Однако к культуре и сознанию можно подходить по разному.
Когда ты начинаешь знакомится с книгой, то неизбежно в голову приходят ассоциации с марксизмом, даже конкретнее – с незабвенным опусом Ф. Энгельса. Ассоциация с марксизмом не совсем верна, вернее, не оправдана прямо. И в плане основной парадигмы Моррис является сторонником идей американского антрополога Лесли Уайта (1900-1975) и его концепции «однолинейной эволюции», тоже своего рода марксиста, но особого рода. Он ввёл понятие «energy», как результата производственной деятельности человека, рост потребления и преобразования которой обеспечивал развитие человечества. Моррис заимствовал эту схему в чистом виде, также он оказался не чужд идеям соратника Уайта, «диффузиониста» Вира Гордона Чайлда (1892-1957), у которого историк взял представление о «земледельческом» скачке эволюции, произошедшем в полосе «Плодородного Полумесяца» несколько тысячелетий назад, и распространившемся на весь мир, также можно увидеть его симпатии к идее «осевого времени», высказанной Карлом Ясперсом.
Итак первое: Иэн Моррис – сторонник идеи «однолинейной эволюции». Несмотря на то, что он вполне признаёт разнообразие культур, магистральная линия их развития не оставляет сомнений.
Второе: Иэн Моррис, ко всему прочему – биологический эволюционист. Что это значит? С его точки зрения, теория «энергии» компенсируется фактором естественного отбора, работающего и в случае с обществом. В общественных отношениях возникают мутации, однако их передача и развитие проходят сито отбора, ряд из них отмирает, другие же получают своё развитие, изменения накапливаются и качественно преобразуют организм, в котором живут, то есть – меняющееся со сменой поколений общество.
Обе эти парадигмы имеют определённый смысл, честно говоря, вторая больше, чем первая, однако что выходит в конечном итоге у Морриса?
Человечество проходит три стадии в развитии извлечения «энергии». Первая – «собирательство», то есть первобытный, «добывающий» способ производства, вторая – «земледелие», эпоха аграрных обществ, когда главную роль играет обработка земли и использование сельскохозяйственных ресурсов, и третье – «ископаемое топливо», то есть эпоха, когда в основе производства лежат промышленные предприятия, в основе которых лежит технология сжигания ископаемых. Короче говоря — первобытное, архаичное и модернизированные общества – в полный рост перед нами идея прогресса.
Взяв за основу схему Уайта, историк
Дважды тебе не войти в одну и ту же реку.
"Одиночество в сети" в две тыщи первом стало бомбой. По крайней мере, о книге говорили многие, а слышали все. Нет, я не читала. Открыла по настойчивой рекомендации подруги, прочла пару глав, сильно заскучала, отложила, да так и не вернулась - не поклонница Вишневского. Отрицать, однако, что ее появление открыло эпоху сетевых романов, столь же яркую, сколь быстротечную, не рискнет даже самый большой ненавистник автора, буде таковой найдется.
Занятно, что "Одиночество..." так и осталось единственным более-менее заметным образцом жанра. Нет, пытались писать о своем опыте интернет-любовей многие, это ж стало на некоторое время всеобщим поветрием. Но ни одной значимой книги, кроме романа умницы поляка, успевшего первым, так и не появилось. А теперь мир переболел этой детской инфекцией, вряд ли уж и появится. Странно, имея в виду, что эпистолярный роман имеет богатую историю и давние традиции, любовно-сетевой мог бы ответвиться хотя бы как поджанр. Но вот неинтересно оказалось.
Автор фатально не понял, и, спустя девятнадцать лет, написал продолжение. Вернее окончание, потому что был еще расширенный вариант, прошедший незамеченным читающей публикой, хотя фанаты наверняка не пропустили. Финальная книга в русском переводе "Возвращение к началу", но оригинальное название "Конец одиночества" лучше отражает содержание. Одиночество героев завершится, каждый обретет свое счастье. Может быть не тем способом, какого желали бы для героев поклонники первой книги, но жизнь раздает сестрам по серьгам, не спрашивая о наших предпочтениях и в конечном итоге, что ни делается - все к лучшему.
О сюжете: младенец Якуб, плод запретной страсти, успел вырасти и встретить свою любовь, прекрасную Надю девушку тремя годами старше. Их отношениям, их семейным, дружеским, рабочим и соседским связям и будет посвящена книга. Ничего общего с интернет-любовями, вопреки аннотации, не имеющая. Герои познакомятся в монастыре, где программер Якуб налаживает локальную сеть, чтобы монахини могли прививать компьютерную грамотность старикам в окрестных деревнях, а Надя выполняет кое-какие реставрационные работы.
Дальше роман молодых людей со множеством унылых постельных сцен, с описанием чувств, являющим невыносимую смесь пафоса и сентиментальности, будет развиваться беспрепятственно. Не считать же препятствием отъезд Нади на полгода в Мюнхен, где реализует блестящую возможность карьерного роста, да к тому же Якуб станет навещать ее каждые выходные - у тети Ани из первой книги весьма кстати окажется в Мюнхене жених, к которому ездит на машине (такое, очень польское сочетание гонора и практичности).
Якуб с Надей станут нитью, что приведет читателя к продолжению истории Агнешки из "Одиночества...", которая не сломала семью, не разрушила имеющегося ради иллюзорной надежды на счастье с сетевым поклонником, и поступила верно. Хотя раз в году, в дату свидания со своим Якубом, напивается, оплакивая несбывшееся. Истории их счастливого брака с Иоахимом, воспитавшим мальчика, не подозревая о том, что не он его биологический отец, противопоставлена судьба Нади. Ее мать сбежала за новой любовью, бросив мужа с годовалой дочкой, и тем нанесла ему смертельную рану. Мораль, сколько понимаю: гуляй, но потихоньку, чтоб никто ни о чем не узнал.
Но без дополнительной интриги чего-то не хватало, потому автор ввел в повествование камео книги. Герои "Возвращения..." читают первый роман, а некоторые из них, как бывшая участницей событий Агнешка и умничка Надя, даже догадываются, что описанная история в точности совпадает с реальностью, и... Боги мои, какая несусветная чушь! До появления книги это было просто тупо, скучно и сопливо-сентиментально. С ней стало совершенным абсурдом, но надо ж как-то дотягивать до финала. Аудиокнига в исполнении Игоря Князева превосходна, и это единственное, с чем русскоязычному читателю в этом случае повезло безусловно.
Начну довольно издалека. Вы на Флибусте в последнее время случайно не застали по 2 страницы новых поступлений исключительно с тэгом "Любовное фэнтези, любовно-фантастические романы? Или Вас не смущает, что на fantasy-worlds.org новый фильтр "Без ЖФ" появился?
На основании вышеизложенного могу порекомендовать "По ту сторону игры" Александра Башибузука. Книга антипод целому пласту хайпа в современной литературе...