Основные характеристики прозы О. Генри: здравый смысл и юмор, сдобренные сентиментальностью. О. Генри дозирует сантименты так, что когда все заканчивается свадьбой или подвигом, раздражения нет, есть благодарность - и даже не ему, не писателю, а самой жизни за то, что она помнит о справедливости.
"Гений места" Петр Вайль

Рассказы О.Генри в ряду артефактов, определявших социокультурный код советского человека, были возможно, не так заметны, как дилогия Ильфа с Петровым и романы Стругацких, - ближе к "Мастеру и Маргарите". Та же несколько большая чувствительность и высокий уровень разобранности на цитаты. Микстура, укрепляющая веру в жизнь, где сила, вечно желающая зла, порой творит добро.

Яркие архетипы, неизменный панчлайн в финале, восторг мгновенного узнавания сюжетов, которому не вредит множество повторов, сближают их с фильмами Гайдая и Данелии. Да ведь мы и пересматривали "Вождя краснокожих" столько же, и так же хохоча, как с "Иваном Васильевичем". "Тресту, который лопнул" в плане комедийности не так повезло, но смотрели его не меньшее количество раз.

Петр Вайль называет О.Генри певцом Нью-Йорка и наверняка имеет для этого серьезные основания, его эссе о писателе чудесный подарок всем поклонникам. Но для меня О.Генри рассказчик обо всем мире, включая маленькие сонные провинциальные городки, бесчисленные деревни Гадюкино, банановые республики, на роли одной из которой недолго довелось побыть и отечеству. Не поклонница имперской идеи, но если надо непременно выбирать из двух зол, пусть уж лучше империя (в глухой провинции, у моря).

Любимые с детства рассказы О.Генри, к которым нельзя не вернуться. А потому время от времени возвращаешься: открывая бумажный томик, пересматривая снятый по ним фильм, заливая в читалку файл электронной книги - и всякий раз воспринимаешь известное чуть по-новому. Теперь ко множеству возможностей встретиться с прозой О.Генри добавилась аудиокнига, прочитанная лучшим из возможных голосов, сочетающая лицедейство с безупречной исполнительской манерой и отменным музыкальным оформлением.

В сборник вошло тридцать шесть новелл, включая титульную. Какие-то из них помнишь лучше и любишь больше: "Один час полной жизни", "Деловых людей", "Трест, который лопнул", "Родственные души", "Волшебный профиль", "Дороги судьбы", "Горящий светильник" и "Третий ингредиент". Другие вспоминаешь с трудом, с третьими вообще сомневаешься, читала ли когда-нибудь прежде.

Равно хороши и любимы не могут быть по определению, пишущее человечество еще не запатентовало способа приводить все тексты одного автора к единому знаменателю, да и мы ведь меняемся с годами, чего не ценили раньше, внезапно вспыхнет ярким светом, затмив прежних фаворитов. Как случилось у меня в этот раз с "Голосом большого города":

Чикаго говорит: "Добьюсь!", Филадельфия: "Надо бы...", Новый Орлеан говорит: "В мое время...", Луисвилль: "Почему бы и нет?", а что Нью-Йорк?

И все же, любимое с детства, любимо навек. Снова идешь "Дорогами судьбы", проживаешь "Один час полной жизни", и получаешь лучшие на свете подарки - "Дары волхвов"

Вечно - это очень долго. Вечность длится, пока ты не взбунтуешься.

Мир без границ. Невзирая на сегодняшние ограничения из-за коронавируса и невозможность путешествовать физически. На самом деле, реально она и до COVID-19 не у всех была, не будем себя обманывать: одним дорого, других работа не отпускает, третьим трудно решиться без знания языка, и для абсолютного большинства сочетание в разных пропорциях этих трех факторов.

А все равно сегодня большой мир ближе к малому миру каждого из нас. Чтобы убедиться, довольно взглянуть на книги. Так много хороших и разных, кажется, еще никогда не бывало. Детская литература не исключение. Что, свои писать разучились? Да нет же, у нас есть отличные детские книги. Как по мне, большинство переводных в подметки не годится "Кареглазому Громовику", "Тубогачу" и "Убыру" Шамиля Идиатуллина, "Герде" Эдуарда Веркина, "Таксу" Елены Арифуллиной, "Кошкам" Алексея Грашина. Но на вкус, на цвет товарищей нет, пусть цветут сто цветов и всякий найдет себе по вкусу (по цвету).

Английский писатель Росс Уэлфорд пишет детскую фантастику. Его дебютный роман Time Travelling with a Hamster ("Путешествия во времени с хомяком") сразу завоевал симпатии читателей и благосклонность критиков. После были What not to do if you turn invisible ("Чего не следует делать, если вы стали невидимкой"), The Dog who saved the World (собака, которая спасла мир"), The Kid who Came from Space ("Ребенок, пришедший из космоса").

"Тысячелетний мальчик" - история одиннадцатилетнего Альфи, сочетанием магии и драматичных обстоятельств застывшего в этом неудобном возрасте на добрую тысячу лет. Не имея возможности повзрослеть, встретить любовь и состояться в профессии, построить дом, вырастить детей. Вынужденного таиться и прятаться от докучного любопытства, которое в любой момент может стать смертельно опасным.

Теперь, произошедшая в его жизни трагедия, освобождает героя от необходимости жить вечным ребенком. Пришла пора обрести друзей и вновь запустить маятник остановленного времени. Огромная удача для этой незамысловатой истории на русском языке - аудиокнига в исполнении Игоря Князева, великолепного с персонажами-детьми.

На линиях органического пересечения художника с местом его жизни и творчества возникает новая, неведомая прежде, реальность.

А в самом деле, что раньше: курица или яйцо? Место красит человека или человек место? Забавно, что до этой книги Петра Вайля, воспринимала поговорку лишь в применении к социально-карьерной сфере - места в общественной иерархии. Неважно, мол, что N начальник, а NN простой землекоп, если первый ничего не соображает в том, что делает, ленив и необязателен, так и не будет ему почета, а хорошего добросовестного работника даже занимаемое им скромное место не лишит уважения окружающих. Как-то так, чушь, конечно. Мусорщика, как бы ни был хорош со своими баками, никогда не оценят по той же шкале, что банкира или телеведущую, хотя бы и небольшого ума.

И только с "Гением места" впервые приложила народную мудрость к географическим координатам, впервые осознав: а вот здесь работает. Сам по себе факт рождения/проживания в Нью-Йорке, Париже или Москве не делает горожанина исключительно интересной персоной. Хотя выгодно отличает его от жителя деревни Большое дышло. Куда важнее концентрация ярких, талантливых, трудолюбивых и предприимчивых людей, приехавших в любой из мегаполисов хотя бы и из села Гадюкино, создающих неповторимую ауру этого места: "Питер - культурная столица", "Москва никогда не спит".

И те, кого Гений места выбирает в качестве выразителей этого духа, мифотворцев, создателей его персональной легенды. А аот тут другая посконная мудрость "где родился, там и пригодился", не работает. Случается, из за тридевяти земель приходят, чтобы воспеть город лучше любого из горожан или рассказывают о нем, ни разу не побывав, да так, что рассказанное становится сутью. Чем была бы в нашем сегодняшнем понимании Троя без Гомера? Верона без Шекспира?

В этом смысле Вайль концентрированное выражение сути гения места. Космополит в подлинном и лучшем смысле этого слова, поставил все на свободу и творчество - и выиграл. Сумев не только на своем опыте доказать, что хлеб чужбины не всегда горек, но и нам объяснить, накормив своими пятью хлебами многие тысячи читателей. И слушателей, что немаловажно в наше оксюморонное время, огромных скоростей и стояния в пробках; мира_без_границ и ограничений-из-за_коронавируса.

В русскоязычном пространстве существует отличный аудиовариант "Гения места", прочитанный Игорем Князевым, не только эталонным чтецом, но и большим энтузиастом этой книги. Признаюсь, не взяла бы ее или взяла очень нескоро, когда бы ни его восторженная аттестация, и да. это был прекрасный подарок. Венеция Яго и Верона Джульетты теперь мои в той же мере, в какой Толедо Эль Греко и Веласкеса, нелюбимый Андерсеном Копенгаген, ненавидимый Флобером Руан, воспетый Дюма Париж, Вена Малера и Гашека, Нью-Йорк О.Генри, и бесконечное множество других городов-имен.

Резюмируя: "Гений места" - сборник совершенных по форме и замечательных по содержанию историй, который нельзя причислить ни к одному из традиционных жанров. Путевые заметки, культурологическое исследование, литературоведческая эссеистика, рассказы об архитекторах, музыкантах, живописцах, гастрономический травелог - все это и не только. Тот случай, когда целое много больше суммы составляющих. Совершенный читательский восторг, подаренный встречей с умным, эрудированным и талантливым автором.

Вернусь в Милан и там я буду думать
О близости могилы...
Шекспир "Буря"

На самом деле, разговор о смерти не относится к числу сверхоригинальных. К этой теме обращались в разное время в разных культурах. Пирамиды Гизы. Сократ, выпивающий цикуту. Спокойная отстраненность кодекса Бусидо, предписывающего самураю рассматривать всю жизнь, как подготовку к смерти. Удивительно созвучное "Как счастлив, как благоразумен, кто ныне в жизни старается быть таков, каким желает явиться при смерти!" из "В подражание Христу" Фомы Кемпийского. Пугающе-притягательный Данс-макабр и "Истлевшим Цезарем от стужи. Заделывают дом снаружи" Гамлета.

Позитивизм нового времени вывел смерть за число тем, принятых к обсуждению: "Жизнь так прекрасна, предоставляет столько возможностей, позволяет обустроиться в мире с таким комфортом, окружив себя столькими приятными и полезными вещами, - добавляет образ мыслей Общества потребления, - Для чего растрачивать ее на скорбь о том, что всему этому придет конец? Скоро ученые изобретут таблетку бессмертия и вообще отменят вот это вот все!"

Разумеется, как всякое обобщение грешит примитивизацией, но пафос, актуальный до последнего времени, передает довольно верно. Пока не наступил он, високосный две тысячи двадцатый, без слов объяснивший, как хрупка человеческая жизнь, как зависима от самых разных факторов, как всего один мутировавший вирус может увести в поля асфоделей богатых и знаменитых наравне с бедными и безвестными. А значит, стоит подумать об этом серьезнее, чем привыкли.

Спрос рождает предложение. Не в утилитарном и неловком смысле конъюнктуры (ишь, подсуетились!), но в том единственно правильном, когда коллективное бессознательное выбирает достойных и заранее отправляет разрабатывать безнадежную, казалось бы, жилу. Вы же понимаете, что такие книги, как елизаровская "Земля" за одну ночь из яйца не вылупляются и горячими пирожками не пекутся. Не ставя знака равенства, в сегменте нон-фикшн "История смерти. Как мы боремся и принимаем" играет ту же роль, какую "Земля" в художественной литературе.

Несколько слов об авторе. Сергей Мохов молод, всего тридцать лет, но уже достиг серьезных результатов как в социальной антропологии, которой занимается профессионально, последовательно разрабатывая в своих исследованиях околосмертную тему, так и (не могу молчать) в спорте. Быть мастером спорта международного класса и чемпионом России по пауэрлифтингу - это дорогого стит. Заодно опровергая устойчивое заблуждение о спортсменах, как тупых качках. И кстати, о "подсуетились", четыре года назад на его жизнь было совершено покушение, не исключено, что связанное с изысканиями в области похоронного бизнеса в России - топкое это место и чужие здесь не ходят.

Однако к книге. Семь ее глав охватывают достаточно большой спектр тем, имеющих отношение к смерти. Не могу назвать его исчерпывающим, как не могу и назвать существенного пласта, который ускользнул бы за пределы авторского внимания. Конспективно, в общих чертах расскажу о структуре, акцентируясь на том, что показалось интересным и значимым мне (что делать,мы, читатели, субъективны).

Глава I Горе и скорбь. Как и почему мы оплакиваем умерших. Попытка разобраться в понимании темы скорби по умершим в ее историческом развертывании. Значительное внимание уделяется биологической (Дарвин) и психологической "Фрейд) интерпретации. Почему меланхолия опаснее депрессии. Как эволюционировали социально одобренные взгляды на выражение горя: уместно, неуместно, необходимо (помните "Постороннего" Камю: он не плакал на похоронах своей матери и потому достоин смерти!"). Что нового внесла в практики переживания горя цифровая эпоха.

Глава II Право на смерть и обязанность жить. История Эвтаназии. О праве человека выбирать, жить ему или умереть, контроль над которым присвоило себе общество и, опираясь на религиозные установки большинства конфессий, чаще всего накладывает вето. Даже в случае, когда больной испытывает немыслимые страдания и просит помочь ему уйти быстро и безболезненно. Решившийся, рискует стать объектом уголовного преследования. Также рассматриваются различные граничные состояния между жизнью и смертью, когда пациента, который, вследствие болезни или травмы, скорее мертв, чем жив, продолжают медикаментозно удерживать между жизнью и смертью. Гуманно продолжать или правильнее отпустить?

Глава III Между телом и душой. Как появилась паллиативная помощь.Рассказывает о практике ухода за безнадежными больными, о хосписах и облегчении последних дней умирающих с погружением в историею вопроса.

Глава IV