Социально-философская фантасмагория.
Язык хороший, даже очень хороший. Сочный. Да, с матом. Обильным. Ну, как у соответствующих слоёв населения. Но всё к месту.
Гротеск.
Натурализм.
Цинизм.
Фантастичность.
Схематичность. До картонности…
В сущности, это памфлет. Против разложения отечественной культуры, порчи православия, внедрения чуждых религиозных систем, засилья псевдорелигиозных сект и откровенного хиромантного жулья. Вернуться к истокам? Занесло те истоки илом да песком… Железной рукой изничтожим ворогов – хотя бы и натурально демонов. Вырежем физически! Потому как по-иному уже нельзя. Вот только хватило бы сил…
Что, ножи – не наш метод, гуманнее, да и продуктивнее спорить? "В споре с пид…ами истина не рождается, а умирает!"
И две пары героев-одиночек вступают в борьбу. Кто с ножом, кто с ружьём, а кто и с динамитом. Потому что крест на демонические отродья больше не действует – те сами давно все в крестах.
А дальше всё, как за четверть века до того описал Илья Кормильцев:
Когда впервые за туманами запахло огнем,
он стоял за околицей и видел свой дом,
картошку в огороде и луг у реки…
Он вытер слезу и сжал кулаки.
Поставил на высоком чердаке пулемёт
и записал в дневнике: "сюда никто не войдёт".
Красные пришли – и обагрили закат,
белые пришли – и полегли словно снег,
синие, как волны откатились назад.
И всё это сделал один человек,
молившийся под крышей своим богам,
своим двум богам, своим двум рукам.
Но ночь подняла на башне чёрный свой стяг –
их истинный цвет, их подлинный флаг.
Три армии собрала на расправу она,
три тёмных шеренги, три дьявольских сна,
три мёртвых источника адских трёх рек.
Что мог с ними сделать один человек?..
Повествование рваное. Местами яркое, экспрессивное, местами – блёклое и нудное. Памфлет в окружении пустоты – бэкграунда не хватает. Вместо бэкграунда философия. Хорошая, качественная. Но всё-таки это беллетристика. А вплести философию в повествование, как это делает Пелевин, у Елизарова не получается. Сочные натурные зарисовки перемежаются глубокими философскими эссе, скучными описаниями и механистичным действом. Но, возможно, кто-то найдет в том свежую струю…
Почему Пастернак? Потому что "страшно впасть в руки Бога живаго" (Евр. 10, 26-31). Или иначе: страшно попасть в руки бога Живаго? Пастернак поэт хороший, прозаик – скверный. И доктор этот со странной фамилией… Но, вот, претензия его (и того, и другого) на Откровение, на открытие Истины, Бога… Поклонение тому, что не Бог, есть язычество и ересь. И ересиарху страшно впасть в руки Бога настоящего – ибо страшен грех на нём.
Впрочем, мог бы быть и Рерих, если бы у него нашёлся подходящий доктор.
Пастернак – форма языковой вседозволенности, лаковой бессмысленности и рифмованных пересказов Евангелия, демонический знаменатель литературного сектантства. Во все времена именно почитатели таких форм брались кроить культуру. И творили они пустоту, на которой поселялись паразиты с ярлыком "духовность". На одурманенную пастернаками душу легко вступает враг – буддийский Тибет, космический разум Люцифер или ньюэйджевский сверхчеловек Заратустра. И наступает ад на земле…
Посоветуйте, пожалуйста, книги, где главный герой - аналог Алексея Каренина или Сомса Форсайта, по характеру и по сюжету. В общем, такой упорный, унылый (при моем огромном уважении) однолюб, надёжный как скала, но такой же сухой и несдвигаемый. Если будет такой же любовный треугольник - замечательно.
об экономике царской России (все эти заводы и мануфактуры..) и экономике Советского Союза, не в виде романа желательно.
спасибо
Сотрудница телекомпании BBC по имени Анна приезжает в городок своего детства ради сюжета об убитой женщине, найденной в лесу. Расследование ведет Джек Харпер - главный инспектор местной полиции и по совместительству бывший муж Анны. А вскоре выясняется, что оба они знакомы с жертвой, и, возможно, это убийство связано с кем-то из них.
Официальная аннотация обещает две альтернативные версии одной истории, но это не так, просто рассказ ведется попеременно от лица Анны и инспектора. Плюс имеются вставки от лица убийцы.
Как водится, в прошлом главгероини кроется нечто травмирующее, она одинока, со своими тараканами и секретами, и злоупотребляет алкоголем. Ее бывший муж, он же инспектор, также потрепан жизнью. Рассказывают оба неторопливо, но эта неспешность в рамках разумного - в сон не клонит. В сюжете фигурируют семейные драмы и старые тайны, атмосфера сумрачная. Жуткие подробности есть, но немного, хотя убийца бодр и продуктивен.
Вначале сюжет интригует, автор старательно наводит тень на плетень, то бишь подозрение на всех фигурантов. Но во второй половине возникает ощущение, что она перестаралась, а ближе к концу события и вовсе выглядят какими-то... безумными - вот уж наворотила так наворотила. Первопричина происходящего не особо убедительна - городок маленький, как вообще такое могло происходить? - зато убийца не из очевидных кандидатов.
Неровная книга, плюсов и минусов, наверное, поровну.
- Ты своих вспоминаешь, Миша?
- Кого?
- Женщин, жен, друзей.
- Да, даже пишу об этом.
- Пиши, Миша, обязательно пиши, это важно. Если мы не напишем, они исчезнут навсегда. И обо мне напиши. А я о тебе. Увековечимся.
Прежде не доводилось читать Алексея Слаповского и той минимальной опоры, какую даёт предварительное знакомство с писателем, у меня не было. Потому не исключаю возможности неверного понимания.
Тоскливое недоумение сопровождало все время, чтения "Недо". Да и теперь, с незначительной дистанции, зияющие высоты книги не открываются мне. Возможно, в соответствии с названием, это часть авторского замысла: я, романист, недокручиваю, недодумываю, недоделываю, не довожу до логического завершения ни одной линии. Ты, читатель недоумеваешь, винишь себя в том же что не достигаешь недолгим умом недр, не доверяешь своей интуиции.
Затем каждый идёт своим путем и жизнь продолжается. Согласно последним прогнозам ВОЗ, человечество одолеет эпидемию к концу двадцать второго, а книжка о том, как литератор, хм, зрелых лет пережидал карантин двадцатого в обществе юницы Юны превратится в забавный курьёз (если не повезет) или в свидетельство раннековидной эпохи (при удачном раскладе).
Хотя, признаюсь, есть ощущение, что коронавирус добавлен в уже существовавший текст постфактум для злободневности, по принципу "каши маслом не испортишь". Особой сюжетообразующей роли он не играет, герои ведут себя так, как если бы этой опасности не было или ни они, ни окружающие не воспринимали ее всерьез, перемещаются и контактируют довольно свободно, лишь изредка, словно спохватившись, принимаясь вещать о вирусе и страхе смерти.
И это тот случай, когда маленькая ложь рождает большое недоверие. Всё мы слишком ещё живо помним, каким ужасом было начало пандемии, как намывали с хлоркой полы и обрабатывали спиртовым раствором дверные ручки, приходя с улицы, как переживали за близких вдали от себя. И как совершенно не готовы были оказать гостеприимство кому бы то ни было - нет, уж давайте подержим дистанцию.
То есть, понимаете, о чем я? Весна 2020 была временем естественной драматургии момента, когда не реагировать на изменившуюся ситуацию было конституционально невозможно. В книге все с точностью до наоборот. По звонку неизвестной тетки (герой буквально не может вспомнить, кто такая) с исторической родины интеллигентный возрастной москвич (ха!) соглашается приютить на неопределенное время неизвестную девицу.
Дальше все развивается по сценарию "здравствуй племя младое, незнакомое", девушка явно не его круга и вовсе не хороша собой, НО! некоторая составляющая, которая может служить универсальной смазкой (национальной идеей?) найдена. Они бухают.
И вот тут внутренняя логика повествования безупречна, становится ясна малая обеспеченность героя, его бессемейность, отсутствие у него серьезных социальных связей, даже готовность оказать гостеприимство чужой во всех отношениях провинциалке.
И дальнейшие события с полукриминальной интригой "раз пошли на дело", завершившейся по поговорке "повадился кувшин по воду ходить". И продолжение со стеклянным глазом (ну отменная же деталь). И многочисленные включения фрагментов сочинений героя, перемежающиеся его воспоминаниями, в полном соответствии с принципом ненадежность рассказчика.
Вообще, не поддайся Алексей Слаповский соблазну минутной злободневности, "Недо" мог бы стать по-настоящему значимым романом со стройной концепцией и интересным сплетением социальных мотивов с социологическими.
Лучшее чаще, чем принято думать, враг хорошего. К сожалению - Недо.
Итак, нынешней эссе-рецензией я желаю внести некоторые коррективы к написанному ранее отзыву на сборник Николая Конрада «Избранные труды. История», где я дал несколько поспешную и неполную характеристику историческим воззрениям автора. Почему я хочу скорректировать свою характеристику, будет видно ниже, пока только поясню, что это в очередной раз доказывает, что многие вещи по прошествии времени необходимо переосмысливать.
Итак, востоковед-филолог Николай Конрад при ближайшем рассмотрении оказался куда более интересным человеком, чем я думал. Во первых, при более глубоком знании самого разного марксизма, в том числе и советского в различное время, оказывается, что наш герой вовсе не такой пламенный и убеждённый идеолог. Во вторых, несмотря на это, он всё же был исполнителем травли своего учителя, филолога-китаиста В. М. Алексеева, о чём тот недвусмысленно писал в письмах к арабисту Игнатию Крачковскому. Однако Конрад сам оказался в лагерях, проведя немало времени на лесоповалах. Почему почтенный учёный и, как оказалось впоследствии, весьма выдающийся, да ещё и заступающийся за младших коллег-вольнодумцев, пошёл на это, трудно сказать, это вопрос сложных изворотов человеческой психологии, однако сам факт остаётся фактом.
Однако сейчас лучше поговорить о мировоззрении этого весьма интересного человека, точнее, его историософии, в основу которой легли идеи, прямо противоположные жестокому времени, в котором он жил. Эта гуманистическая концепция наиболее ярко была сформулирована композицией сборника «Запад и Восток» (1965), соединённых общей для всего человечества магистральной идеей. Поэтому свой текст я посвящаю именно концепции «переходного периода» между историческими эпохами, особенности – идеи «мирового Ренессанса».
История человечества движется от одной социально-экономической формации к другой, между которыми существуют своего рода переходные периоды. Эта идея не нова, конечно, ни в советской литературе, ни в зарубежной, однако Конрад придал ей иной окрас. Переход от одного состояния общества к другому знаменуется развитием мысли, перебарывающей зло очередной формы классового антагонизма, и новый социальный строй порождается развитием гуманизма и культуры. Так, эпоха Эллинизма была порождена взрывом культуры и философии Древности, осмыслением самого себя и окружающего мира, Например, идеи натурфилософии, заложенные Демокритом, Эмпедоклом, Гераклитом, авторами «Веданты» и «И-цзина», осмысления развития общества и его движения, показанные римским историком Полибием и его китайским собратом Сымой Цанем, создание самого учения о познании и логике посредством Аристотеля, Акшапады и Мо Цзы, осознания единства человечества как такового и идеи гуманизма, доброго начала – через Цицерона, Мэн-цзы и Сунь цзы.
Другой взлёт – эпоха после веков прозябания под феодальным гнётом, возрождение древних представлений о человеке. Итальянские гуманисты (XIV-XVI вв.) считали одним из главных принципов humanitas, Хань Юй (VIII-IX вв.) употреблял слово «женьдао», индусы же знали «maitryakaruna», «сострадание». С точки зрения Конрада, все эти понятия обозначали «человечность» и «любовь к людям». Возродилась главная этическая категория, порождённая древностью, ставящая в центре мироздания человека как существо гуманное и сострадательное. Философия и литература – вот что возвестило о начале новой эпохи, разорвав оковы старой.
Конечно же, поэзия является её немолкнувшим свидетельством, как ледник в Гренландии. Да, вечно пьяный Ли Бо, Ду Фу и Ван Вэй (VIII в.) находятся на одной доске с Франческо Петраркой и Вильямом Шекспиром, творящим почти на тысячелетие позже. Их всех объединял взгляд в будущее через призму наследия прошлого, великих культур древности, достигших своих высот в гуманизме, в человечности.
Таким образом, возникли «Ренессанс» Вазари и «Фу Гу» Хань Юя соединены магистральным смыслом – «возвращением к древности», к исконным традициям античных философов и конфуцианской традиции. Таков «мировой Ренессанс» - вторая яркая вспышка перехода от феодальной формации к капиталистической.
Сама по себе идея «восточного Ренессанса» была, вероятно, инспирирована работой Шота Нуцубидзе (1947) о «Витязе в тигровой шкуре» как типичном творении эпохи Возрождения, и широкой постановки вопроса о Ренессансе как стадиальном явлении в истории, присутствующем, что логично, и на Востоке. Постепенно в эти ряда встали Фирдоуси и Низами, Рудаки и Руми, Алишер Навои и Джами. Все их произведения, по мнению автора, пронизаны ренессансным романтизмом, любовью к человеку и человечному.
Третья вспышка – развитие
Роман о похищении ребенка. ГГ - мать ребенка. В похищении подозревают ее бывшего мужа (любовника?). На момент похищения она замужем (вторично?). Проводятся параллели с историей похищения сына известного авиатора Чарльза Линдберга (реальная история). В финале ребенка находят на корабле, который задержали в порту в последнюю минуту. Похитителями оказываются муж ГГ и его секретарша, на которой он хотел жениться, разведясь с ГГ. А ребенка украли потому, что секретарша не может иметь детей.
Не помню ни автора, ни названия. Автор, кажется, женщина.
Всем привет. Посоветуйте, пожалуйста, книги, где герой похож характером, натурой на Печорина. Или где сюжет близок к лермонтовскому.
Вот так, столетия подряд,
все влюблены мы невпопад,
и странствуют, не совпадая,
два сердца, сирых две ладьи,
ямб ненасытный услаждая
великой горечью любви.
"Дачный роман" Бэлла Ахмадулина
Эти строки из поэмы, в которой Бэлла Ахатовна рассказала о своем знакомстве с братом и сестрой Паперными, детьми известного литературоведа (в книге отец героя переводчик, хотя интернеты ничего не говорят о переводческой деятельности Зиновия Паперного - спишем на допустимую в художественно-биографической прозе вольность).
Так или иначе, брат и сестра Паперные были частью советской интеллектуальной элиты, унаследовав родительские таланты, превзойдя их многообразием и в очередной раз опровергнув максиму об отдыхающей природе. Именно элиты, не номенклатуры и не золотой молодежи, это не идентичные множества, хотя отчасти пересекающимися были.
На самом деле, из этого круга вышло множество ярких интересных персонажей, я благодарна своей читательской планиде за знакомство с "Агафонкиным и временем" Олега Радзинского,, который, как и автор "Архива Шульца" эмигрировал, не писатель по основной профессии, добился значительного успеха в том, чем занимается профессионально.
Что определенным образом и достаточно лестно характеризует этих мальчиков. Да, унаследовали родительские таланты. Да, с детства имели возможность развивать их. Нет, не побоялись в свое время свернуть с проторенной тропы, оставить уютную, достаточно обеспеченную обыденность, прыгнуть в пустоту с пустыми руками, чтобы найти себя и в этой новой жизни.
Ужасно жалею, что не смогла посмотреть вчерашнюю встречу с Владимиром Паперным, которую проводила Редакция Елены Шубиной, потому что часом раньше случилась авария на подстанции. обеспечивающей наш поселок электричеством, и в это время ехала ночевать к дочери, не хотелось замерзнуть февральской ночью до смерти.
Кстати, о смерти:
Умер во время операции аппендицита. Общий наркоз на него не подействовал, из вежливости он притворился спящим. Когда ему резали живот, он терпел, но, когда приоткрыл глаза и увидел в зеркале наверху свои развороченные внутренности, вскочил и бросился бежать, волоча за собой кишки и оставляя на полу кровавый след
Она такая, эта книга: семейные хроники переплетаются в ней с байками, в которые трудно поверить: отчасти анекдотами, частью подростковыми ужастиками (поверить сложно, но отчего-то безоговорочно веришь).
Родственники и знакомые семьи лишь отчасти предстают здесь обычными людьми, чаще в их чертах сквозят сказочные и мифические персонажи. Быль и легенда диковинным образом переплетается в этих беллетризованных мемуарах, образуя мозаику, для которой стандартное определение "судьба семьи в судьбе страны" подходит исчезающее мало.
И не вполне о семье, больше о главном герое, его друзьях и его женщинах. И не вполне о стране, "Архив Шульца" история эмигранта, пожившего некоторое время, прежде, чем попасть в Америку, в Италии, залихватская итальянская эпопея совсем не похожа на "восходит в свой номер на борт по трапу пассажир, несущий в кармане граппу, совершенный никто, человек в плаще, потерявший память, отчизну, сына; по горбу его плачет в лесах осина, если кто-то плачет о нем вообще"
Не думаю, чтобы оставленная отчизна много по ним плакала, как и сами они не особенно заливались слезами. Некогда было, нужно делать свое дело и жить свою жизнь. Удивительно занятную, в сравнении со среднестатистическим бытием ровесника, рожденного в СССР.
Мне было интересно. Такой опыт внутренней свободы, изначального ощущения себя гражданином мира, космополитизм.
1. Ш. Джексон «Мы живем в замке». Небольшая и довольно странная повесть, полная недомолвок по канонам литературы XIX века — настолько неоднозначных, что до поры вообще нелегко понять, о реальных ли людях идет речь или половина из них призраки. Атмосфера «ужасной трагедии» и «страшной тайны», царящая в усадьбе, где живут остатки семьи Блэквуд, снята с готического романа довольно четко, но с немалой долей иронии. Ну и прочая жанровая мишура: отравители, безумные дядюшки, коварные обольстители, затаившие зло соседи; мне понравилось.
2. Р. Михайлов «Изнанка крысы». Роман Михайлов — мрачный безумец и одновременно гениальный математик, обе эти ипостаси сплетены в нем в целое. Его работа — и математическая, и литературная — это поиск, плетение и расшифровка некоего орнамента. Структуры танца, крысы и птицы, оккультные действия, путешествия вширь и вглубь, дикие метафоры дивной красоты: мне не дано его понять, но легко почувствовать силищу этого узора.
3. К. Букша «Чуров и Чурбанов». Это сборник рассказов про Чурова и Чурбанова — одноклассников и однокурсников, лишь ненадолго друзей, потом — совершенно отдельных взрослых. До поры эти рассказы кажутся ничем не связанными — просто сюжеты из продолговатой жизни одного и другого. Они не яркие личности и уж точно не супергерои, один врач, другой недоучился и занимается чем придется, обе их жизни сдержанны, неярки, несмешны: соседи, коллеги, мелкие неприятности и неприятности средней величины, — а потом это сдержанное вдруг закручивается в крепкий болезненный узел и — взрывается ракетой.
4. И. Уэлш «Резьба по живому». За-ме-ча-тельная жесть. Я со временем разочаровалась в Паланике, а вот Уэлш остается хорош. Этот роман — об управлении гневом. Правда, внезапно? О том, что ярость — это слабость. Фрэнк, шотландский гопник из неблагополучных местечек, понимает это в тюрьме. Уже не первая отсидка, в тюрьмах прошла половина молодости — стоило выйти (и выпить), как агрессия снова брала верх, он влипал в неприятности и садился по новой, и все это по кругу. А потом программа реабилитации все-таки заработала, стоило в нее врубиться и понять вот это вот, что повестись на драку — это слабость, а не сила. Теперь Фрэнк знаменитый художник, он живет в США, у него жена арт-терапевт, двое очаровательных дочерей, он не пьет и даже в целом не матерится. Пока не приходится вернуться в родные края. Ненадолго вернуться, по невеселому делу. На похороны сына. Как сохранить новую осознанную личность в старой среде?
5. Е. Мурашова «Дети-тюфяки и дети-катастрофы». Эта книга про ММД (минимальную мозговую дисфункцию) в двух противоположных ее проявлениях. Признаться, прежде мне было более-менее известно только про одну из сторон — синдром дефицита внимания обычно присваивают тем детям, что не способны остановиться ни на минуту, шумны и эмоциональны не в меру. Но у той же дисфункции есть и противоположный полюс — медлительные безынициативные «тюфячки», которые радуют маму в раннем детстве («у всех орут, а мой может тихонько сам с собой два часа кряду возиться»), но потом при всем своем интеллекте не успевают (в прямом смысле) ни в школе, ни во дворе. Это не медицинская книга, и о причинах синдрома автор рассказывает лишь в общих чертах, чтобы дать некоторое представление. Но, много лет проработав детским психологом, она собрала достаточно практики. Именно практические способы помочь выравняться и тем, и другим делают эту книгу полезной.
6. Д. Оуэнс «Там, где раки поют». Главная героиня здесь девочка из многодетной семьи, из-за нищеты переселившейся в утлый домик на болоте. В один непрекрасный день мама сбегает от них, прихватив чемодан и крокодиловые туфли. Вслед за ее побегом рассыпается вся семья — подросшие братья и сестры раскатываются, как бильярдные шары после разбивания треугольника. Сколько-то лет Киа живет с отцом. Потом исчезает и он. Болотная девчонка, как кличут ее в деревне (с презрением и угрозой) остается сама по себе. Для начала стоит придумать, как добыть еду. Потом — потом еще много будет нелегкого… Это роман взросления, и это роман болот. Он прекрасен в атмосферности и становится утомителен лишь на некоторое время, ближе к финалу, в зале суда. Там медленно и скучно. Там в романе появляется детективная составляющая, которая совершенно была ему не нужна, — и она тянется так долго и тягостно, как тянутся настоящие прения, — но всё это уже после важного, после жизни болот.
7. Э. и А. Нагоски «Выгорание: Новый подход к избавлению от стресса». На этот раз я не скажу, что, как в первой книге Эмили Нагоски «Как хочет женщина», здесь была сплошная вода, — воды было значительно меньше и в целом текст стал достаточно ёмок. Но лично у меня — пожалуй, не задалось. Сперва — с основополагающей концепцией книги,
Желая порадовать Софи, ее муж Адам Уорнер арендует на выходные чудесный коттедж на побережье, в городке, где он вырос. Уорнеры намереваются отдохнуть и расслабиться, но в первый же день Софи похищают прямо на глазах Адама, их трехлетней дочки и пожилого собачника, а чуть позже пара туристов находит ее тело.
Местная полиция начинает расследование, но раскрыть это дело оказывается непросто.
История неторопливая: эпизоды о расследовании перемежаются личными подробностями о каждом из фигурантов. Большая часть из этого имеет отношение к делу, а что-то упоминается для атмосферы или лучшего понимания персонажей, например, детская дружба детектива полиции и Адама или мудаковатый папаша Софи.
Расследование здесь - не центр, а всего лишь одна из линий повествования, тем не менее история оказалась интересной. Любопытный ход: каждый персонаж в отведенных ему главах рассказывает все по-своему, и трудно понять, кто говорит правду.
Интрига хитрая, но раскрывается, довольно рано: во второй половине книги на горизонте уже маячит разгадка, впрочем, она не из очевидных и переворачивает все с ног на голову.
Неплохой триллер.
Сбежать нам было некуда. Замурованные аккуратно, в несколько слоев — тощими досками маленького двухкомнатного дома, сотнями тысяч литров окружившей остров замерзшей воды, затем кольцом ошпаренных морозом деревьев и километрами снежной нежилой пустоты, — мы оказались заперты один на один с кошмаром.
Роман пути "Вонгозера" остался позади, "Живые люди" - это совсем иной жанр. Северная Робинзонада, "Таинственный остров" Жюля Верна без его наивного оптимизма и отчасти вторая книга "Зулейхи..." - без сказочных допущений города-сада на вечной мерзлоте.
И знаете, какая штука? Дилогия необычайно верно выстроена, как с точки зрения исторической логики, являя собой переход от кочевого образа жизни к оседлому. Так и с эзотерических позиций: солнечное противостояние по типу "быть или не быть" с ежесекундной опасностью перестать существовать, сменяет лунное, растянутое во времени, выживание. Во всех смыслах более безопасное, но выдвигающее на передний план совсем иную проблематику: умение оптимально распорядиться скудными ресурсами, сосуществование в тесном пространстве, овладение ремеслами.
То есть, это продолжение - да, но это совсем про другое. Яна Вагнер и здесь справляется великолепно, гендерно переводя повествование с Ян-пафоса, муладхары-чакры, когда в соответствии с традиционно мужскими паттернами ведут себя и героини женщины, на ощутимо иньские вибрации сахасхары-чакры, где по-женски начинают вести себя мужчины. Нерешительность, выжидательная тактика и попытки приспособиться к обстоятельствам вместо бури и натиска. Манипулирование и торг взамен открытому противостоянию.
Заметно большую роль в происходящем начинают играть женщины. Они, а не мужья, объединяются в кланы и создают коалиции по типу "против кого дружим", сначала превращая жизнь героини, которая и без того не сахар, в филиал ада, а потом, приняв ее, сделав своей частью - даруя ощущение неземного блаженства: "Девочки мои! Мои девочки!". Неважно при этом, что женские альянсы у Вагнер распадаются так же спонтанно и легко, как создаются. В этом тоже немалая внутренняя правда - Луна переменчива и светит неровно.
Вот, не могу удержаться еще от одного нюанса анализа с точки зрения астролога, "Живые люди" книга женская но именно по лунному типу (суп жидок), энергии чувственного влечения Венеры, изначально подавлены и искажены здесь (жемчуг мелок), проявляясь единственно во влечении Анчутки к Ане, которое помним, чем закончилось.
Как результат, мужчины выдавливаются из этого пространства, вместе с носительницей венерианской энергии Мариной ("ну что ты за хреновая мать, Маринка!") и не-матерью Натальей. Остаются Аня в цветении позднего материнства, удочерившая девочку-которая-выжила с Ирой, ожидающей нового материнства. И вы заметили, ребята, насколько безразличными становятся обе женщины к мужу, прежде бывшему средоточием их локальных мирков?
Боже, как интересно, несмотря даже на то, что напряженность, яркость, резкость "Вонгозера" истаивает в "Живых людях", уровень внутренней правдивости остается на той же, если не превосходящей отметке. Браво, госпожа Вагнер! Будем ждать вашего "Туннеля"
Я решила поменять формат своего отслеживания прочитанного, и в этом году хочу за год - просто список сделать, скомпановав как-то половчее. А ежемесячно - пусть будет личное мнение и поболтать.
Ольга Муравьева
Как воспитывали русского дворянина
читает Сушков Владимир
Демонизация русского дворянина. Цитирую: "Русский аристократ - это совершенно особый тип личности, человек необыкновенной честности, благородства и тонкости чувств." Рыдаль и умилялся, капец позитивное чтение, ни одного недостатка вообще. Какую Россию мы потеряли, ололо.
Рич Карлгаард
Поздний расцвет: как взрослым добиться успеха в мире, одержимом ранним развитием
Пара дельных советов есть, в остальном же - американский ворох историй для воодушевления тех, кто тормозил пол-жизни, но потом развернулся и получил Нобелевку, Грэмми, Хьюго и тот самый пирожок с полочки)
Мортимер Ян
Заложники времени
читает Волков Роман
Книга - попытка найти смысл делания добрых дел - посредством путешествия героя во времени и проживания по суткам в каждом столетии.
При этом добрые дела там такие... через раз убить кого-нть во имя добра))
Мари Кондо
Магическая уборка
читает Алевтина Пугач
Манипулирование мифом "если вы один раз правильно уберёте в доме - то вам больше никогда не придётся убираться". Ну да, ну да. Иногда воодушевляет идеями (про обувные коробки мы и без неё знаем), иногда заваливается в крайности, очень эгоистическая, у кого есть дети, муж с увлечениями или родители с устоявшимися привычками - бесполезна)
Дэвид Брин
Почтальон
Кто-то в сообществе упомянул эту книгу и я вспомнила, что читала её, но очень давно - и она мне очень нравилась. Всё как я люблю, когда набор случайностей и сказанных слов выстраивает тебе новую реальность и бросает вызов, и ты, движимый чувством долга узами чести (и хорошей физ-подготовкой плюс образованием) достойно отвечаешь на него. И мир меняется.
Да, там постапокалипсис. И хотя страхи тех времён (книга издана в 1985 году) в некоторых аспектах наивны и недостаточны - в целом всё очень круто.
Михай Чиксентмихайи
Поток: Психология оптимального переживания
читает Александр Ананьев
Очень попса, манипулирования весьма прозрачные. Сравнивать Наполеона и Мать Терезу - ну такое. Чо сразу Гитлер-то?!(с)
С другой стороны - знаем мы ту аудиторию, для которой пишется, одни шаблоны, добро/зло, правильно/неправильно, всё это прямо гвоздями к мозгу изнутри прибито и попробуй сделай этих людей счастливыми. Поэтому даже не знаю что сказать, припала к истокам и ладно.
Френк Герберт
Бог-император Дюны
читает White Wizard
Продолжаю цикл "Дюны", предыдущие были в том году.
Этот том уже интереснее, чем второй и третий. И тут даже больше о бытие в потоке, чем у Чиксентмихайи, духовные практики, раскрепощение, понимание - как и зачем себя применить, плюс умение это сделать. Селекция опять же.
Дунканы Айдахо - самая интригующая составляющая, конечно. При этом я некоторое время отчаянно изнывала, почему у нынешнего Дункана такое подростковое сознание, всё так однозначно, категорично и главное - вообще без понимания, что следующий шаг просто будет. Я уж молчу, чтоб подумать - какой он будет)) Но, как мы понимаем - это чтоб было на ком всё объяснить.
- А что такое модель эпидемии?
- Если коротко, то все зависит от болезни - как именно она передается, насколько заразна, длинный ли у нее инкубационный период и каков процент смертности. А еще очень важно, как именно власти с этой болезнью борются.
Дело даже не в том, что это очень хорошо написано. А написано так, что цепляет с первых строк, не отпуская до самого конца. Не в том, что это история, рассказанная женщиной от лица женщины, что не вполне привычно - жанр постапокалиптики достаточно жестко гендерно привязан и привычно воспринимается как мужской.
Не в том, что камерная история бегства одной отдельно взятой семьи от эпидемии обрастает по ходу действия персонажами по типу сказки о семи Семионах, с той разницей, что здешние волшебные помощники большей частью не обладают полезными умениями и чаще становятся обузой.
Не в том что события, увиденные сквозь призму взгляда с ограниченным ракурсом насмерть перепуганной, нездоровой, терзаемой одновременно ревностью с подспудным чувством вины, и переносящей немыслимые для себя прежней нагрузки, героини, обретают масштабность, складываясь в цельную картину.
Все это было в лучших образцах жанровой прозы: от минималистской "Дороги" Кормака Маккарти до эпохального "Противостояния" Стивена Кинга, в отношении которых "Вонгозеро" занимает нишу посередине - не слишком много фигур, но и не то, чтобы совсем мало.
Как было и то, что изначальный статус центрального героя (героини в данном случае) не принадлежит к числу безусловно социально одобренных, хотя здесь уж как-то чересчур: разлучница, увела мужика из семьи, осиротила ребенка - несмотря на это, симпатии читателя полностью на ее стороне.
Но вот мотивации в романе Яны Вагнер - это нечто уникальное и заслуживают отдельного разговора. Да, ты ненавидишь бывшую жену своего мужа и абсолютно не питаешь нежности к ее (их!) мальчику. Да, ты терпеть не можешь свою трофейную жену соседку и ее недалекого муженька толстосума. И да, ты бы бросила ее на произвол судьбы, окажись ситуация по-настоящему угрожающей. плевать, что вы едете вместе одним караваном.
Да, ты откажешь в еде умирающим с голоду людям, хотя у тебя есть продукты, потому что впереди долгая зима и полная неопределенность, и отданная сегодня банка консервов сможет спасти завтра твоих ближних. Да, украдешь солярку у того, кто бескорыстно помог тебе, да считай - спас на дороге. Много вы такого встречали в книгах? Я - нет. А самое удивительное. что при том ты, читатель, остаешься целиком на стороне героини.
Дело даже не в высочайшей степени безжалостной к себе внутренней правдивости, не позволяющей солгать в мотивациях и за то дарующей немыслимую, какую-то пронзительную точность в бытовых деталях - узнаваемость, где узнавать не можешь по определению.
Дело именно в моделировании ситуации. В том, что книги, подобные этой, лучшие образцы жанровой прозы (знаю. что шлака в постапе много, теперь не о нем), должным образом подготовили восприятие социума к возможности подобного, Исподволь внушили властям предержащим, что обычная тактика замалчивания, информационной блокады и преуменьшения возможных последствий ведет к катастрофе.
Потому, когда это случилось, слава Богу, на сей раз нас провели по малому кругу, все происходило совершенно иначе. Да, с перегибами в карантинных мерах и гипердиагнозом, за который мировые правительства не пнул только безногий, однако в некоторых случаях лучше перебдеть, а предупрежден - значит вооружен.
Смешно признаться, но отчего-то думала, что это будет про зомби. Очень хорошая книга и я была удивлена, что написана она десять лет назад. Казалось, не позже две тысячи семнадцатого, когда о "Вонгозере" заговорили из каждого утюга. Хотя, чего удивляться. Потихоньку, исподволь делала свое доброе дело, моделируя эпидемию возможно более бескровным способом.
Ожидая приема у офтальмолога Энди обращает внимание на очаровательную рыжеволосую Чарли. Позже они сталкиваются в метро и отправляются в паб - так завязывается головокружительный роман.
Энди счастлив до чертиков, ну как же, в него влюблена женщина его мечты. Но и без ложки дегтя не обходится: во-первых прошлое Чарли окутано тайной, а во-вторых, вокруг Энди начинают происходить весьма пугающие вещи.
Герои довольно типовые: Энди - обычный хороший парень, Чарли - порывистая и сумасбродная, именно такая, какими обычно описываются притягательные, но проблемные партнеры.
Несмотря на это история весьма интересная: читается легко, чрезмерной велеречивости нет, действия и эмоций примерно поровну, сюжет отдает приятной жутью, а ближе к финалу автор пытается нас запутать и преподносит сюрприз.
Интересный триллер.
В наше время навалом интернет-сайтов, желающих помочь юношеству "открыть" греческие мифы, хотя иногда, наглядевшись, как Кадма называют "няшей", Гермеса - "крутанским", а Аида - "пацаном со своими тараканами", хочется прилечь.
Не последней в ряду побудительных причин взяться за "Греческие мифы в пересказе" обладателя мозга размером с графство Кент стала личность рассказчика и то, что умного человека всегда приятно послушать. Не последней, но не единственной. Все сплелось, как часто бывает в жизни.
В начале месяца "Горшок золота" Стивенза в переводе Шаши Мартыновой, захотелось еще ее переводов. На днях прочла биографию Вудхауса, а кто у нас лучший Дживс времен и народов? В читалке больше месяца "Дурная кровь" Джоанн Роулинг (ну, вы поняли, aka Роберт Гэлбрейт, но все же все знают), которая по Пушкину; "Как мысли черные к тебе придут" - мой НЗ, а кто лучше всех на свете прочитал аудиоверсию Гарри Поттера?
Все дороги ведут к Стивену Фраю. И да, это было правильно, он великолепен. Я ведь специально греческих мифов никогда не читала. То есть, пыталась в детстве, по маминому совету, хрестоматийного Куна, который показался настолько сКучным (простите за каламбур, не удержалась), что отложила, едва начав. Всему, что знаю о греческой мифологии, обязана книгам.
Хотя мир в целом пронизан аллюзиями к древнегреческим мифам. Литература, кино, культура вообще, точные и гуманитарные науки, медицина, техника (включая сверхсложную и суперсовременную). Древняя Греция фундамент цивилизации, где тон до сих пор задает Западная традиция. Как ни парадоксально, нельзя жить в современной реальности и быть свободным от греческой мифологии. Довольно вспомнить гигиену, с особой остротой вставшую на повестку дня в ковидном двадцатом. А знаете, что это имя одной из дочерей Асклепия, бога врачевания?
Так со всем. Высочайшая степень референтности. Собственно, за тем, чтобы привести в систему разрозненные обрывочные знания, которые есть у всякого мыслящего человека, разобрать хлам, распиханный как попало по чуланам памяти, сделать из бестолкового груза полезный инструмент, привести хаос к космосу - я бы и рекомендовала почитать греческие мифы в пересказе Фрая.
Это в утилитарном смысле. А есть ведь еще чистое читательское наслаждение от разговора с умным, доброжелательным ироничным собеседником. Которое само по себе бесценно. И да, этот перевод Шаши Мартынова посвятила памяти своего наставника и моего любимого переводчика на все времена, Сергея Ильина.
Когда ЖЖ предложил написать о любимой книге, я призадумался.
Может, "Война и мир" - я читал ее четыре раза (а Бунин около двадцати)...
Но нет - первый том продуман до мелочей, а дальше Толстой начал торопиться, и в третьем томе пошли бесконечные отступления и открытия века про Бородинское поле.
"Воспитание чувств" я люблю, но скорее просто получаю удовольствие от живописания перипетий существования Фредерика и его круга знакомств.
"Сестру Керри" я не перечитывал 25 лет, и опасаюсь, что могу разочароваться.
"Бесы" - самый амбициозный роман Федора Михалыча, самый содержательный, но и самый болезненный. Любовь к нему сродни любви к стоматологу.
От "Девушки с татуировкой дракона" не оторваться, но это все же просто удовольствие. Как, пожалуй, и "Дата Туташхиа".
И вдруг я понял: есть книга, которая меня практически создала, сформировала мой взгляд на текущую реальность.
Это "Трехгрошовый роман" Бертольта Брехта в переводе Стенича.
Я читал ее в начале второй войны в Чечне. Помню, ездил в морозы с Невского на Предпортовую, где работал на складе деловой древесины, на автобусе. И начиная читать со смехом, к концу ощутил заметную грусть.
Книга затрагивает несколько ключевых тем современного Брехту буржуазного общества (наше ушло не настолько далеко, чтобы эти темы представлялись нам совершенно чуждыми): война и нажива на ней, патриотизм, секс и брак как коммерческое предприятие, нищенство как род деятельности, незаконное предпринимательство как проявление витальной силы.
Пересказывать сюжет нет особого смысла, ибо каждую сюжетную линию Брехт наполняет едким сарказмом и пугающе трезвым взглядом на ценности общества, в котором живут персонажи.
Сначала мы хотели нанять настоящих
Как и в пьесах Брехта (которые представляются мне гораздо более слабыми, чем рецензируемый роман), эпизоды сопровождают стихотворные рефрены-зонги. Беспощадно "срывающие маски" стихи Брехта очень способствуют созданию нужного настроя для воздействия на читателя.
...
Добрый день! Порекомендуйте, пожалуйста, детектив, в котором нет маньяков, жутких убийств с расчлененкой, насильников, украденных и убитых детей и пр. страшных вещей. Хочется прочитать что-то спокойное, с интересной загадкой, которую очень тяжело отгадать, про мирных воров или грабителей. Или такого сейчас не делают в принципе?
Мемуары Ирины Одоевцевой «На берегах Сены»- это продолжение книги «На берегах Невы». Автор вспоминает и рассказывает о жизни во Франции и о своих встречах с писателями - эмигрантами: Буниным, Адамовичем, Мережковским, Гиппиус, Тэффи, Зайцевым, Цветаевой и другими. Как поклонница мемуарной литературы, я считаю эту книгу очень важной для себя. Почему? Кто такая Ирина Одоевцева?
Это Писательница и поэтесса, которая покинула Россию в тридцатые годы, и, оказавшись за границей, изменилась – «Я уже не ношу банта и не живу стихами. Здесь стихами интересуются одни поэты и то эгоцентрично - своими собственными стихами. Сколько раз я хотела вернуться к себе домой в Петербург». Но возвращаться в послереволюционный Петербург было опасно. Чем зарабатывала Ирина на жизнь за границей? Писала сценарии, некоторые из них даже удалось продать, дописывала за мужем Григорием Ивановым статьи. Потом написала роман, получила аванс, но Вера Николаевна Бунина сказала, - « Ведь контракт и аванс ровно ничего не значат, а книга так и не выйдет никогда». Да, во Франции сам Бунин не мог издать «Темные Аллеи», потому что ни один издатель не желал их брать, что уж говорить о менее именитом авторе. Позже Ирина, следуя совету Юрия Терапиано, написала мемуары «На берегу Невы» и « На берегу Сены», и сделала свое имя бессмертным в русской литературе.
Одоевцева в своих воспоминаниях, написанных на чужбине, много рассказала о Бунине, чьи «Темные Аллеи» я долгое время знала почти наизусть. Именно Бунину уделено много страниц книги, потому что Ирина часто общалась с писателем, который на склоне лет жил вместе с женой в «прихожей смерти» – так называли французы разнообразные учреждения для престарелых. Я прочитала впервые «Жизнь Арсеньева» после того, как закрыла книгу «На берегах Сены». Почему - то именно «Жизнь Арсеньева» до сих пор казалась мне самой неинтересной вещью в творчестве Бунина. Я бы до сих пор пребывала в уверенности, что лучше «Темных аллей» у Бунина нет ничего, если бы не почтительное внимание Одоевцевой к этому произведению Бунина. Она приводит высказывания Бунина - «Все думают, что «Жизнь Арсеньева» – это моя автобиография. Но я о многом, о самом тяжелом не писал. В ней много подтасовано и подтушевано».
«На берегах Сены» - эта книга, от чтения которой невозможно оторваться. Она написана легким языком, но это не есть самое главное достоинство, самое важное для меня - это личность светлого и доброго человека, с которым знакомишься и с которым не хочешь расставаться. Я имею в виду личность автора, писательницы и поэтессы, которая никого не обидела в своей жизни. В мемуарах Одоевцева откровенно плохо ни о ком не говорила, предпочитая лучше промолчать, чем рассказать о незавидной черте, присущей данному человеку. На реплику Адамовича « Все у вас лучше, чем были, неужели вам не хочется рассказать о них дурное?» Ирина ответила, - «Не хочется». Например, Ирина защищала Мережковского, утверждая, что тот, несмотря на свои речи по радио, был врагом Гитлера. Одоевцева отметила, что Мережковский, видя в Гитлере только «маляра», не разглядел в нем Антихриста, о котором писал всю жизнь. Ирина сожалела Цветаевой, которая вернулась на родину, потому что ее, по словам самой Марины, «выперла эмиграция». Одоевцева считала, что «Цветаева наш общий грех, наша общая вина». Ирина не дала уничижительной характеристики Керенскому, написав только, что « он был чрезвычайно близорук, но из-за непонятного кокетства не желает носить очки или пенсне. Он в редких случаях пользуется дамской лорнеткой. На улице он ходит без лорнетки, поэтому не узнает знакомых и не отвечает на поклоны». Ох, горе горькое, когда человек, который не в состоянии позаботится о своем здоровье, спасти себя, пытался спасти громадную страну, - это мое мнение.
Правда, некоторые критические высказывания Ирины Одоевцевой в сторону известных людей я обнаружила, например - « Волновалась я перед знакомством с новым человеком, оттого, что все они своим внешним обликом разочаровывали меня, исключая Ахматову и Блока». Одоевцева поведала, как капризен был Бунин в старости, о том, что Адамович был игроком – неудачником, а также о многом другом.
Одоевцева в своей книге приводит много стихов. Для меня, для человека, малознакомого с поэзией, было интересно узнать строки наших поэтов, впервые прочесть стихи, которые нравились самой Ирине. Разумеется, я думаю, нравились, иначе она бы их не приводила. Например, она цитирует строки Северянина - «Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском, весь я в чем-то норвежском, весь я в чем-то испанском». Мне понравилось стихотворение Тэффи о кошке. Книги «На берегах Невы», и «На берегах Сены» заинтересовали и пленили меня русской поэзией.
Ирина высказывала и свои взгляды на жизнь. «Умнеют ли под старость? Мне кажется - нет. Становятся скептиками, приобретают «жизненный опыт», и теряют доброту». « Чем замечательнее человек, тем легче
Лоуэн Эшли - молодая писательница без семьи, друзей и денег. И вот внезапно подворачивается счастливый случай: Джереми Кроуфорд, муж известной писательницы Верити Кроуфорд, через литературного агента предлагает ей работу. Оказывается, не так давно Верити попала в серьезную аварию и писать больше не сможет. За приличную сумму Лоуэн должна будет завершить ее три книги из популярной серии на основании имеющихся набросков и черновиков.
Лоуэн соглашается: и деньги нужны, и мистер Кроуфорд - мужчина весьма приятный. Она приезжает в Вермонт, в дом Кроуфордов, дабы изучить целую груду всевозможных бумаг в кабинете Верити, и натыкается на неопубликованную автобиографию писательницы. Лоуэн читает рукопись, в которой содержатся чертовски пугающие откровения, а потом осознает, что в этом доме творятся странные вещи.
В этой истории есть нечто от готического романа: огромный особняк, загадочная писательница, приезжая девица и происходящие странности. И драматический красавец-мужчина, так что приторная любовная линия угадывается с первых страниц.
Роман написан от лица Лоуэн, рассказ о текущих событиях она переплетает с воспоминаниями и размышлениями, но делает это гармонично, так что желания ускорить ход повествования не возникает. Главы из автобиографии Верити сперва не впечатляет, но затем затягивает сочетанием резкости и темноты.
Радует, что стиль изложения двух героинь здорово отличается, читаешь и так и представляешь буку "себе на уме" Лоуэн и яркую, порывистую Верити. Зато обилие эротических сцен утомляет, и если в рукописи Верити они хоть где-то как-то оправданы и служат иллюстрацией мышления и восприятия героини (хотя все равно можно бы и поменьше), то в главах о Лоуэн они вообще ни к чему.
Разгадка происходящего проста (я надеялась на что-то позаковыристей) , но неубедительна - разве такой финт возможен? Но финальный штрих вполне неплох.
В целом довольно занятно, легко читается, но чувствуется, что автор специализируется на дамских романах: недостает напряжения, атмосферы, ожидания чего-то этакого, можно сказать, триллерная сторона чуток недоделана, зато явный избыток любовных штучек.