А ведь и правда, хорошо было бы встретить чистую доброту! Круглую со всех сторон и не испакощенную грехами предыдущей жизни.

Есть писатели, как Алексей Иванов, настолько разные с каждой новой книгой: тема, язык, форма - что трудно бывает поверить, все они написаны одним автором. Есть, напротив, такие, кто словно бы раз за разом пишет одну книгу. Третий роман Гузели Яхиной - это снова Поволжье, двадцатые, голод, раскулачивание, полная опасностей дорога, сиротство и несвятые святые, спасающие тех, кого еще можно спасти.

Снова добро с кулаками и переосмысление коллективной травмы с позиций всех участников - всякий со своей правдой; с опытом горя, причиненного им и причиненного ему. Новая попытка осознания событий вековой давности с даруемой дистанцией сложностью и полнотой, без ошельмовывания одних и вознесения других.

И новый виток абьюза. На сей раз не на этапе премьеры сериала, получения крупной литературной премии или хотя бы выдвижения на нее. Даже не тогда, когда роман уже всеми прочитан. Инициированной обвинением в высшей степени абсурдным. С комментариями, авторов которых порой трудно заподозрить в наличии иного мозга, кроме спинного. Ну, то есть, с той же степенью обоснованности Яхину мог бы обвинять в плагиате поэт Николай Клюев, тоже писавший страшные вещи о голоде в Поволжье.

Что же в ней такого, в этой молодой хрупкой женщине, которая последовательно деконструирует страшные страницы нашей истории? "Да это все ради хайпа!" - кто-нибудь скажет. И будет неправ, я вас умоляю, она ж не Ольга Бузова, да и не того рода это популярность, какой желал бы снискать уважающий себя писатель. Чем так злит она стада питекантропов? Молодостью? Хрупкостью? Талантом? Принадлежностью к женскому полу? Непринадлежностью к титульной нации?

Тем, что осмеливается поднимать темы, до сих пор будящие в нас лютый ужас, стыд, чувство вины. Что, проговаривая боль и горечь коллективного бессознательного, пытается примирить нас с прошлым. Не с тем, в котором "революционный держите шаг, неугомонный не дремлет враг", "на горе всем буржуям мировой пожар раздуем" и "комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной".

И не с тем, где "мы живем, под собою не чуя страны", "Затем, что и в смерти блаженной боюсь забыть громыхание черных марусь, забыть, как постылая хлопала дверь, и выла старуха, как раненый зверь" и "цветик мой дитячий, над тобой поплачет темень да трезор".

Но с тем, "что, когда положат на весы всех тех, кто не дожили, не допели, в тайге ходили, чёрный камень ели, и с храпом задыхались, как часы. а что, когда положат на весы Орлиный взор, геройские усы и звёзды на фельдмаршальской шинели? Усы, усы, вы что-то проглядели, Вы что-то недопоняли, усы!" и "только я, став слепым и горбатым, отпущу всем уродством своим, тем, кто молча стоит с автоматом над поруганным детством твоим."

А еще тем, что написала на эту тему вестерн, точнее - истерн (у нас - на восток). С набором свойств присущих лучшим образцам жанра: интересный, яркий, захватывающий, страшный, в меру сентиментальный (не "Ночевала тучка золотая" Приставкина на близкую тему, над которой я рыдала, помню, до полной утраты красы). С героями, в которых влюбляешься и хочешь им подражать. С немыслимыми приключениями и неожиданными поворотами сюжета.

По ходу действия раскрывая тайны, которых прежняя наша литература не касалась. Да. я про ссыпной пункт. То есть, всякий, наверняка, думал о том, куда девалось экспроприированное продотрядами добро, ведь куда-то это все направлялось, где-то складировалось. Но ничего более-менее внятного на эту тему не говорила ни она из читаных раньше книг. Здесь ответ будет, в непосредственной близости описания вымирающих с голода деревень, и Гузель Яхина рисует эту сцену с присущими ей тактом и деликатностью, без надрывно-кликушеских интонаций. Так было. Просто так было.

Мы здесь не за тем, чтобы вперить гневный взор и направить перст указующий. Не для новых плясок на костях. Мы за тем, чтобы спасти, накормить, обогреть - дать будущее детям, которые иначе погибнут. Знаете, ведь у нас, при всей изобильности советской литературы, освещавшей послереволюционные годы, очень мало обращений к теме беспризорничества.

Только и вспоминается, что "Ташкент - город хлебный" Неверова, "Республика ШКИД" Белых, Пантелеева, да "Флаги на башнях" Антона Семеновича Макаренко и это всюду причесанное, приведенное к некоему общему подцензурному знаменателю, социальное явление. Помню, как меня наотмашь хлестануло "Переводчиком" (The Translator) Джона Краули, который

- Сигисмундс, ми йедем Крэмл когда?
- Никогда, - сказал Сигизмунд.
- Патамутто? - строго спросила Лантхильда.
- Патамутто мы живем в другом городе. - Подумав, Сигизмунд добавил: - Лантхильд живет в Петербурге. В Петербурге нет Кремля. И слава Богу!

Время действия - конец девяностых, с четвертьвековой дистанции вполне себе ретро, место - город на Неве. Мелкий предприниматель Сигизмунд Борисович Морж, внезапно обнаруживает девицу в гараже возле дома, где держит старенький жигуленок. Девка более, чем странная, одета не по погоде в какое-то домотканное тряпье, грязна до последней степени и лопочет на непонятном языке.

Поначалу герой принимает ее за хиппи, наркоманку, бомжиху и собирается сдать с рук на руки участковому, но, приволокши домой, видит украшение - золотой полумесяц, эдак на полкило, подвешенный за простой потертый кожаный ремешок. К тому же, гостья поневоле, похоже, не умеет пользоваться туалетом, пугается бегущей из крана воды в ванной, завшивленна.

И, вместо того, чтобы сделать вывод, к которому мы с вами пришли мгновенно - девушку забросило из прошлого, Морж принимается множить сущности: она любовница преступного босса-извращенца, который держал девку буквально в черном теле, вытравив из нее все человеческое, но повесил ей на шею небольшое состояние.

И нет, он не выглядит на этом основании в наших глазах скудоумным, потому что каждый знает, что при всей приятности отвлеченных рассуждений на темы сверхъестественного, столкнуться с ним в своей жизни - упаси, боже. Если есть возможность смотреть и не видеть чего-то в упор, абсолютное большинство предпочтет ею воспользоваться.

Время, однако, идет, а отмытая и приодетая в цивильное, девка оказывается вовсе не так страшна, и главное, ее присутствие в жизни тараканоморца (его микробизнес инсектицидного свойства) Сигизмунда, придает ей, этой жизни сути, тепла и света. Которых сильно поубыло в последнее время, когда развелся, в придачу к свободе получив осознание фиаско семейной жизни, когда возраст Христа, а ничего значимого не достиг.

Когда ясно, что хорошее, что было в Союзе: стабильность, чувство защищенности от житейских штормов, право на законный оплачиваемый отпуск раз в году и возможность съездить в этот отпуск на курорт - ушло безвозвратно, а хозяином нового времени стать не сумел, да уже и не сумеешь. Не ездить тебе на мерине, не носить на работу костюма от Армани, не обедать в ресторане с вышколенными официантами и пятью переменами блюд.

Но с появлением в его жизни этой вахлачки, которую продолжает считать полуидиоткой, а красивой и вовсе не считает (по зрелом размышлении, пришел к выводу, что она бывшая пленница какого-то таежного тупика, вроде Агафьи Лыковой) - с ее появлением в нем проснулось желание заботиться о другом человеческом существе. Оберегать, защищать, учить, лечить. Такой, своего рода материнский инстинкт, подстегиваемый беспомощностью гостьи при отсутствии у нее выраженных дефектов.

И, знаете, я попробовала читать продолжение, которое многое объясняет, в частности появление Лантхильд; которое разворачивает конспирологическую теорию сталинских экспериментов, сопоставимых с деятельностью Аненербе; которое усложняет композицию книги, превращая ее из камерной истории на двоих в многофигурный авантюрный роман - да и бросила, чтобы не разочаровываться.

Потому что обаяние "Анахрона" именно в этой недосказанности, неопределенности мистического, в сочетании с абсолютной правдой жизни. ну вот явилась откуда-то тролль-дева, взял ее к себе, полюбил, потерял. И ни один из героев не делает бешеных лингвистических успехов, довольствуясь для общения "твоя-моя-понимай" при поддержке мимики и пантомимики (еще пиктограмм). И кобель у них такой же бестолковый, как в жизни (не как в книжках и кино).

Этому безусловно веришь, узнавая-вспоминая себя в то время и себя в том возрасте. Да, так оно было, да такими были мы. и да, мужья после развода не слишком вспоминали о том, что у них дети, да вообще не вспоминали, в большинстве. То есть, последнее, выпевая осанну книге, правильнее было бы опустить. Но как можно, если в этом немалая доля обаяния романа Хаецкой. Герой, которому безусловно сочувствуешь, регулярно отвечает бывшей жене на напоминания о нуждах сына: "Денег нет".

То есть, убери эту подробность, Сигизмунд куда более четко впишется в образ положительного героя, но и правды, а с ней веры истории, изрядно поубудет. А так, "Анахрон" в моей табели о рангах пример книги о попаданцах, которая литература. В отличие от многих произведений, позиционируемых как боллитра, которые

Я частенько был предметом, но никогда – гордости.

Вторая книга пермского писателя Павла Селукова, это снова сборник рассказов. Что можно расценивать, как смелость, во времена, когда твердят о смерти рассказа, а всякий пишущий склонен самовыражаться крупной формой: роман, на худой конец - повесть. Такого рода мегаломания хороша для издателя (стандартный формат) и автора (серьезность, солидность), но довольно неудобна для читателя, который мог бы по одному-двум рассказам составить представление о том, насколько автор ему интересен и хочется ли продолжать знакомство.

В то время, как крупная проза требует иных вложений энергии, времени, внимания, другого уровня читательской дисциплины. Галина Юзефович много говорила в недавнем Манифесте о сегодняшней нехватке читателей в некогда "самой читающей стране мира". У любой проблемы много корней, но нынешняя склонность автора и издателя вливать даже микросодержание в эпический масштаб, вернее способствует оттоку потенциально читающих людей к интернет-статьям, чаще всего сопоставимых размером с рассказом.

То есть, понимаете, потребность в коротких жизненных (или наоборот - максимально удаленных от обыденности) историях, имеющих зачин, основное действие и развязку, лучше в неожиданном, панчлайновом стиле - она никуда не делась. Но законодатели литературной моды отчего-то решили, что читателя надобно пичкать нетленкой в количествах, несовместимых с жизнью. Стоит ли удивляться, что многие ушли в чтение интернет-постов и статей?

Селуков пишет рассказы и со вторым сборником снова в точку. В том смысле. что незамеченным не проходит. В отличие от первой книги "Добыть Тарковского" персонажами которого были люмпены, словно бы законсервированные в лихих девяностых, в новом отчетливо звучит современность, хотя герои, по-прежнему, в большинстве сильно не от мира сего.

Рассказы можно условно разделить на три группы: 1. оммаж Андрею Платонову; 2. современность в гротескно-абсурдистском ключе, эти часто очень смешные; 3. дистопическая фантастика с сильным социальным подтекстом на тему ближайшего будущего.

Рассказы отчетливо платоновского звучания: от "Мальчика" до "В Архангельск к девочке-собаке" отмечены некоторой остраненностью с неяркой, но выраженной инверсивностью, характерной для платоновской прозы проспавших счастье и преодолевающих жизнь, с ее одновременной богооставленностью, богоискательством и пребыванием в Боге.

Во вторую группу, хотя, стоит помнить, что любое деление достаточно условно, я поместила бы "Игру в куклы", "Усыпить Банди", вообще, основной пласт рассказов сборника. И могу сказать, что они хороши, а с некоторыми я очень смеялась, "Слесари" и "Поэтический разбой" - прямо чудо.

Третья, фантастическая часть, включающая такие вещи, как "Бессмертный Пол и проклятые воронки", "2057 год, Пермь. Кински", "Хрустящего человека", титульный рассказ, "Как я был Анной" - достаточно оригинальна. Во всяком случае, многообразие бед и несчастий, обрушенных автором на наши головы в ближайшем будущем, позволяет восхищаться его изобретательностью и надеяться, что все это только в рассказах и останется.

Но я вообще считаю, что дистопическая литература приносит больше пользы, чем принято думать. Вот подсуетились же мировые правительства с вирусом, вместо того, чтобы привычно, в былом стиле, замалчивать проблему и пытаться решать ее локальными действиями (часто переходящими в драконовские меры). Да, со многим перегнули палку, но есть ситуации, в которых лучше перебдеть, и то был первый такого рода катаклизм. Потому - пусть будет.

Есть аудиокнига в несколько брутальном исполнении Ильи Дементьева, которое хорошо сочетается с тематикой и стилем селуковской прозы, читает он энергично, в хорошем темпе

Тут же "Лилия Сарона"
(Говорю я про Арона)
Охраняем фило-софьей,
Посвятил немного слов ей,

"Он спал с Блоком" - озаглавив так, в сенсационном стиле желтой прессы, рецензию на "Литературный архипелаг", я могла бы привлечь к ней больше внимания, чем с нейтральным текущим вариантом. Даже не погрешив против истины. Мой герой, на самом деле, провел ночь в феврале девятнадцатого года, когда, после демонстрации эсэров, были арестованы многие видные представители интеллигенции, на одних нарах с Александром Блоком. Спасаясь от холода, они вдвоем приютились под огромной, с чужого плеча, беличьей шубой Штейнберга.

Блоку, который был ближе к стене, приходилось уничтожать клопов, проложивших дорожки по белой отштукатуренной стене сверху по направлению к нашей койке. Он недаром года два был на фронте помощником санитара и знал, что нельзя бороться со зловредными насекомыми иначе, как террором.

Не думаю, чтобы имя Аарона Захаровича Штейнберга было известно сегодня многим, включая знатоков Серебряного века, а между тем, в истории этого периода расцвета русской культуры он был заметной фигурой.

Произвел большое впечатление на Брюсова, по протекции которого вошел в круг знаменитых литераторов того времени - молодой выпускник Гейдельберского университета, философ, поэт и специалист по международному праву, стал ведущим рубрики "Философское движение" в журнале "Русская Мысль" выходившем под редакцией Валерия Яковлевича.

Был близок с Ивановым-Разумником (о котором я впервые узнала из этой книги, а меж тем, он являл собой весьма интересную персону). Очень дружен с Андреем Белым. Успешно отражал антисемитские выпады Петрова-Водкина. Водил знакомство с Николаем Клюевым, Маяковским, Есениным. Ремизовым. Сотрудничал с Мережковским и Гиппиус.

Был вхож к Луначарскому и просил заступничества для арестованных у Горького, многих таким образом удалось спасти. Не Гумилева, о казни которого узнал из информационного листка, какие расклеивали в то время на афишных тумбах.

Николай Степанович должен был выступить с докладом на Всемирном философском конгрессе, организацией которого тогда занимался Штейнберг. Разумеется, после этого известия мысль о Конгрессе стала даже не утопической, но абсурдной. Подготовку к нему пришлось свернуть, спешно развернув подготовку к эмиграции, пока она еще была возможна.

Из сказанного может создаться неверное впечатление, что Штейнберг был таким попутчиком, эпигоном без выраженных талантов, какие всегда сопровождают творческий процесс, в большей степени клакеры, чем равноправные участники. Но нет, поспешу разуверить вас. Дело в том, что при достаточной освещенности литературной и театральной сторон Серебряного века, мы практически ничего не знаем о развитии и движении философской мысли того периода.

А между тем, на протяжении пяти лет, с 1919 по 1924 у нас была Вольфила - Вольная философская академия (ассоциация у Штейнберга) и это потрясающе интересно. Представляете, сто лет назад, в начале двадцатых прошлого века, в России был проект, предвосхитивший успех оттепельной поэзии Евтушенко и Вознесенского, собиравших огромные залы. Где предметом интереса была даже не поэзия, но философские диспуты и открытые заседания философского общества.

Штейнберг стоял у истоков создания Вольфилы, руководителями которой стали Андрей Белый и Иванов-Разумник, а членами-учредителями выступили Блок, Мейерхольд, Петров-Водкин, Ремизов, Лосский и многие другие видные деятели эпохи. Целью своей Вольфила ставила исследование и пропаганду философских вопросов, осмысление которых необходимо для духовной революции, в стране победившей революции.

Утопично? Ничуть, просвещение не только никогда не бывает лишним, но в итоге даже способно творить чудеса, требуя лишь времени и относительно спокойной обстановки. Ни того, ни другого тогдашние обстоятельства не предоставили, благое начинание свернуто было по причине иных уж нет, а те далече. В сегодняшней России Вольфила возрождается и, наткнувшись на информацию об одноименном фейсбучном сообществе, я подумала, что непременно загляну.

Однако Штейнберг - это не только и не столько философия, не менее матери-истории ценен он возвращением Достоевского в круг классических русских писателей (ученики десятых классов, которых тошнит от петербургского детектива со старушкой, студентом и топором - теперь вы знаете, кого ненавидеть). А если кроме шуток, то канон раннесоветского литературоведения не признавал мрачного, горького, бесконечно рефлексирующего Федора Михайловича с его отчетливо евангельским

Дубовый листок оторвался от ветки родимой
И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;
Засох и увял он от холода, зноя и горя
И вот, наконец, докатился до Черного моря.
Лермонтов.

Ну, в нашем случае - до Балтийского. Я не знаю точно, где живет сейчас Алексей Иванов, но судя по интервью Дудю - все-таки в Англии. Косвенным подтверждением чему может служить то, что новый роман, первый у автора, который географически не связан с Россией. Литературный талант бывает разного свойства: может быть космополитичным и для того, чтобы по-настоящему расцвести, ему необходима возможность свободного перемещения по миру, как у Байрона, Бродского, Набокова.

Однако куда чаще случается, что дар невидимо, но крепко связан с родиной. Посконная домотканность и ура-патриотизм не имеют к этому отношения: Пушкин написал лучшие свои вещи во время холерного карантина (болдинская осень), Стивен Кинг певец штата Мэн, а а Шервуд Андерсон - Огайо. Принцип Антея, мощь которого не иссякнет, покуда он может припасть к матери-земле, чтобы напитаться ее соками. Талант Иванова такого свойства.

И я теперь даже не о художественных произведениях. Сколь бы ни были хороши "Сердце Пармы", " Географ глобус пропил", "Блуда и МУДО", "Ненастье", "Тобол", высот "Вил" и гениального "Message Чусовая", они не достигают. Таков уж теллурический и тектонический талант Алексея Иванова. Которому пересадка на более благоприятную почву не то, чтобы откровенно вредила - превращает его из Одного в одного из... - если вы понимаете, о чем я.

Теперь к роману, который, в определенной степени, дань литературному новаторству и поиску возможности новых форм реализации. Мир не стоит на месте, аудиокниги входят в него все более настойчиво, а сериалы и вовсе давно и прочно утвердились в наших сердцах. "Тени тевтонов" изначально на стыке литературной, аудиокнижной и сериальной традиций - писались как аудиосериал (с немалой вероятностью превращения в телесериал в дальнейшем).

Потому так и воспринимается, почти как сценарий: события сменяются с калейдоскопической быстротой; внешняя броскость и некоторая даже плакатность типажей в ущерб серьезной писихологической мотивации; мизансцены, едва ли не с раскадровкой, выписаны тщательнее причинно-следственных связей. А все вместе, на первый взгляд, оставляет впечатление столь же яркое, сколь поверхностное.

Действие разворачивается в двух исторических пластах: немецкий город Пилау сразу после Второй Мировой и средневековье. осажденный таборитами замок Тевтонского ордена в Мариенбурге. События и персонажи зеркально отображаются: там и тут есть человек, по наущению дьявола пытающийся добыть магический артефакт - меч Лигует, которым была отсечена глава Иоанна Крестителя (ну, помните эту историю с Саломеей).

В обоих эпохах есть как люди, противостоящие герою, так и те, кто вольно или невольно помогают ему в этой миссии. Невероятно высок удельный вес фантастического, прежде такого у Иванова не бывало, в его книгах магия вплеталась в сюжет тоньше и естественнее. Темы бафомета (здешнее прозвище сатаны), между делом останавливающего время, чтобы продемонстрировать трактирному собутыльнику могущество или суккуба, у которой прямо во время казни на костре отрастают крылья и девица принимается носиться по воздусям в традициях "Дракулы мертвого и довольного этим" - порой озадачивают, но чаще выглядят комично.

Совершенно неубедительны любовные линии времен Второй Мировой, как в части дамы-капитана СМЕРШа, так и романтических отношений советского солдата с немецкой девушкой. Композиции многофигурны, перегружены деталями, и на определенном этапе чтение романа превращается в игру "Угадай, кто?" - кто в этой реальности отзеркаливает какого из персонажей прошлого.

Мастерству случается заменять вдохновение довольно успешно. И на инерционной тяге у многих получается проехать достаточно далеко. К финалу живая кровь начинает пульсировать в героях, действие обретает эпическую масштабность, батальные сцены очень хороши. Потому - не пропустите нового романа Алексея Иванова.