На самом деле Джеймс Бонд из фильмов – это почти идеальный фотографический негатив реального агента разведки. Он именно такой, каким не может себе позволить быть настоящий шпион: яркий, агрессивный, расточительный, эффектный, всегда в центре внимания.
Это Чарльз Стросс, дети, ведущий интеллектуал современных фантастики-фэнтези (при всей моей любви к Нилу Стивенсону, он чем дальше. тем страньше; Раяниеми убийственно серьезен, а Дукай чересчур тяготеет к психоделике). Стросс стабилен, пишет захватывающе интересно. Уделяет немалое внимание экономическим факторам, но равно свободно чувствует себя на сложнейшем естественнонаучном поле. Одинаково хорош с фэнтези и твердой НФ. Может быть очень забавным - смешным почти никогда, но парадоксальным образом одновременно радостным и курьезным - почти всегда.
"Каталог катастрофы"- это самое начало цикла "Прачечная", насчитывающего на сегодняшний день дюжину изданных романов и повестей и как минимум одну вещь в работе. Приступая к чтению, помните об этом и не смущайтесь присутствием в тексте пейджеров с КПК (помните, наладонники, много обещавшие в конце девяностых, и мгновенно вытесненные мобильными телефонами, которые могли делать все то же, но еще и позволяли разговаривать голосом). Итак, Прачечная - это функционирующее в условиях сверхсекретности госучреждение, призванное защищать наш мир от проникновения чуждых сущностей.
Тоиссь? Демонов, вы имеете в виду? Ну, с точки зрения банальной эрудиции, да. Призраки, духи, демоны, и разного рода лавкрафтовы ужасы глубин не на пустом месте ведь в коллективном бессознательном угнездились. Равно как сказочно-мифические чудовища, вроде василисков и Медузы Горгоны или дракона (Змея Горыныча славянской мифологии). Все туманом просачивалось из запредельных (в буквальном смысле) далей, напоминая, что стабильная, в обычных условиях, ткань мироздания иногда расступается, а с тем, что может явиться из прорехи лучше бы никому не встречаться.
Но это ведь все дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, не? А вот именно, что нет, больше того, есть мнение, что магия - это наука, законами которой мы еще не овладели, однако семимильные шаги прогресса настолько плотно приблизили нас к границе, что временами самые смелые и пытливые умы могут невольно заступать за нее. Как это случилось с героем-рассказчиком, гиком программером, чересчур увлекшимся проблемой фракталов и чуть было не открывшим спонтанный портал в наш мир кому-то явно нежеланному.
А что у него и имя подходящее, Боб Говард - салют Говард Лавкрафт и Роберт Говард. Своевременные действия работников Прачечной тогда предотвратили катастрофу, а молодое дарование рекрутировано было в означенную контору - чего добру пропадать? Собственно, его фигура объединяет в себе архетип трикстера, образ спецагента на страже интересов человечества, и самого обычного офисного клерка, притесняемого и жестко третируемого честолюбивыми дамами-начальницами. А описание действий Боба по спасению мира, куда порой самостоятельно, а чаще и есть содержание Прачечной.
У этой книги довольно высокая плотность пленки поверхностного натяжения. Ну, знаете. в одну ныряешь, как в бассейн с тумбы, другая мгновенно подхватывает и сама несет теплой морской волной, третья как речка - входишь, поеживаясь от неуюта, зато и двигаться начинаешь активнее. "Каталог катастрофы" был для меня в начале как желе: хочешь погрузиться, а книга пружинит, отталкивая или вовсе вязнешь в ней. Удельный вес подробностей, бюрократического функционирования бюджетного госучреждения, где отчет приходится держать за каждую скрепку, а перерасход средств приравнивается к массовому убийству или измене родине (выберите нужное).
А мы же в основном не любим про бюрократию и служебные инструкции IКN-294 prim, нам бы про страсти, жути, науку и магию, террористов и спасение мира. Будет, все будет, дайте только срок. Зато уже пройдя эту неприятную мембрану, вы не забудете, в каких условиях приходится работать нашему юному и пока еще любознательному герою. Продолжения, надеюсь, последуют. Ах да, эта книга примирила меня с переводами Ефрема Лихтенштейна, прежде сильно нелюбимыми. И еще одно, среди очаровательных анахронизмов упоминание "Пинки и Брейна", дивного и дико смешного спилберговского мультика. Кто вспомнит, улыбнется.
В твоей жизни будет двадцать пять тысяч дней. Живи так, чтобы какие-то из них запомнились.
Не обязательно двадцать пять тысяч, то в среднем, а на деле кому-то дается больше, кому-то меньше, но мысль вы уловили. Мэтт Хейг из числа тех писателей, что не бормочут, уткнувшись лбом в экзистенциальный тупик: "жизнь бессмысленна" и "все равно мы все умрем". У него эта печально необратимая истина звучит как "но хотелось бы попозже" и "carpe diem".
Вместе с тем, он не из числа жизнерадостных весельчаков, у которых все всегда в ажуре, в послесловии к этой книге Хейг говорит, что ее замысел впервые пришел к нему во время депрессии, сопровождавшейся паническими атаками, из которой в результате его вытащило чтение. И письмо.
Верю. В возможности писать заложен мощный психотерапевтический эффект. В сути она способ самоисцеления по типу психотерапии, с той разницей, что там проговариваешь свои проблемы терапевту, а здесь доверяешь бумаге (компьютерному файлу). В том и другом случае дистанцируясь от того, что причиняет боль, вынося это за рамки своего "здесь и сейчас".
Так или иначе, у Хейга сработало, подарив нам множество книг, хороших и разных, которые я дежурно почитываю по одной-две в месяц. И вот эта хохма советских времен про хорошие и разные совершенно относится к Хейгу. С одной стороны, вроде как пишет все время про одно, о ценности человеческой жизни, а с другой - иную его книжку читаешь, думаешь: "какая чушь!", в то время, как другой восхищаешься.
Не факт при этом, что более сильное и цельное впечатление оставит вторая. "Трудно быть человеком" я брала и откладывала дважды с мыслью: "что за хрень?" Голый человек бежит по кампусу, он дезориентирован, неверно истолковывает насмешливую агрессию окружающих, но при этом не затравлен, а высокомерен. Он вообще, кажется, сильно не в себе. Причем буквально. В теле сорокадвухлетнего профессора математики кто-то иной. Из другого мира. Инопланетянин. Вот на этом месте прекращала чтение.
Чтобы снова попробовать, потому что не люблю бросать книг. И снова отложить. Пока не абстрагировалась от начального идиотизма ситуации, словно намеренно рассчитанной на броское начало, призванное приковать читательское внимание (иногда реакция бывает обратной).
Итак, профессор математики, доказавший гипотезу Римана, это одна из Задач Тысячелетия, за решение которых назначена награда миллион долларов. Сути я не поняла, боюсь, это доступно лишь математикам, но как-то связано с простыми числами. Помните из школьной математики, числа, которые делятся только на единицу и на себя, как 2,7,13,31.
В пространстве книги доказательство гипотезы Римана обеспечивает потенциальную возможность прорыва к немыслимым возможностям: мгновенному перемещению в пространстве, целительству и Та-Дамм - бессмертию! Это не считая мелких брызг, вроде решения энергетических проблем и проблемы голода.
Взамен, ну или как дополнительный бонус, представители расы, овладевшей радостями простых чисел, получают свободу от эмоциональности и возможность заниматься преимущественно математикой, непрерывно купаясь в волнах фиолетового света.
И что, говорите, этот профессор доказал гипотезу? И теперь человечество ждёт блестящее будущее? Ну, все не так просто. Прорывные моменты в самом деле могут обеспечивать резкие цивилизационные скачки, примеров тому в новейшей истории много. Вопрос в другом, насколько человечество готово к подобному? То есть? Это к проблемам надо готовиться, хорошее само себя кормит, нет?
Нет, каждая палка о двух концах. Люди агрессивны и слишком часто делали изобретения предметом убийства, а открытие такой мощи может сделать нас опасными не только для локального пространства Земли или солнечной системы, но для Вселенной со всеми далекими галактиками. В общем, открытие нужно закрыть, профессора аннигилировать, а тех, кто с ним контактировал и потенциально может восстановить.
С каковой целью далекий инопланетный разум засылает к нам резидента, того самого мужика, который бежит голым по кампусу. А профессор Эндрю Мартин, должна заметить, при жизни был не только математическим гением, го и редким мудаком: третировал жену, игнорировал сына, крутил интрижку со студенткой (нет, тема Темной Ванессы не сюда, молодая женщина получает второй образование и уже успела помотаться по свету в поисках приключений).
И теперь его невольному преемнику предстоит в авральном режиме разобраться с проблемами, грохнув жену и сына Мартина, перед тем, как вернуться в вечное фиолетовое сияние чистого разума. Вы уже понимаете, что все будет не так просто. Изабелла окажется очаровательной, у Гулливера (ну да, то еще имечко у сына профессора) серьезные
Любя себя
Любовь — это отношения с собой, умение не спускать с себя ни семь, ни пять, ни три шкуры. Ни одной не спускать.
Этой книгой Редакция Елены Шубиной открывает серию "Русский иностранец", которую Елена Даниловна представляла на встрече с читателями, как проект, который расскажет о судьбах наших соотечественников, живущих за границей. Такой инсайдерский взгляд на тамошнюю жизнь. Не англо-, франко-, немецкоязычная литература, но и не летящий галопам по европам травелог. Отчасти: "смотри, это твой шанс узнать, как выглядит изнутри то, на что ты так долго глядел снаружи" - без бродского трагичного сарказма.
Первый пошел, "У него ко мне был Нью-Йорк" удачное начало. Не то, чтобы совсем-совсем о Нью-Йорке и вообще об Америке. Моментов адаптации, решения каких-то чисто технических вопросов, из которых складывается такое хлопотное, и ни с какой точки зрения не простое дело, как переезд за океан, здесь не ищите. Это серьезный недостаток книги. Объясняю: никто не ждет пособия для чайников и пошаговой инструкции прохождения, но некоторые подробности все-таки имело смысл включить. Хотя бы за тем, чтобы не создавать у читателя превратного впечатления, что все проблемы в одночасье разрешил визит феи-крестной.
В остальном, хорошая крепкая духоподъемная проза со всеми плюсами и минусами блогерской литературы. Легко ложится на восприятие, все-таки профессионализм много значит, Ася Долина журналист и складывать слова в тексты умеет отменно. Сочетание предельной откровенности и сдержанности: с тобой говорят без экивоков и умолчаний, но не скатываясь в душевный эксгибиционизм - рассказчица оставляет за собой право на личное пространство. Что способствует глубокому эмоциональному проникновению, так или иначе все мы проходили опыт деструктивных отношений. Мы: сильные, уверенные, обаятельные и умные.
Интересный и познавательный опыт выхода из абьюзивных отношений с использованием как традиционных: уйти в работу, вышибить клин клином, заняться спортом (йога в случае героини); так и менее у нас распространенных методов: психотерапия, аутотренинг, антидепрессанты. Великолепная по уровню подачи и убедительности практика любви и утешения, даруемых своему внутреннему ребенку в моменты его душевных травм - отчасти медитация, частью осознанные воспоминания. Никто не поймет тебя, как ты сама, никто не ободрит, не успокоит, не отыщет самых правильных слов - это на самом деле замечательно действует, опровергая априорное знание о необратимости времени.
Всегда ускользайте.
Джулиан Барнс "Глядя на солнце"
Три сложных объемных постмодернистских романа случилось прочесть за последние несколько месяцев. Не от любви к постмодерну, это ж такое явление, столкнувшись с которым впервые, говоришь: "Больше никогда, я себе не враг". Зачем тогда брала? Ну, во-первых, я сорока, хватаю все блестящее (красивое, необычное, модное), потому "Дальгрен" Дилэни, который вышел в конце прошлого года в переводе Анастасии Грызуновой.
Во-вторых играю, порой не без приятности, в литературные игры. Потому "Трилогия лорда Хоррора" Бриттона (будь он неладен). В-третьих - и главных, когда медленный яд постмодерна впервые проник в тебя, ты уже отравлена, детка, и сколько не трепыхайся, ноги однажды сами понесут в то место, где можно это достать. Просто потому, что в лучших образцах иной уровень сложности и внутренней связности при внешней повествовательной расхлябанности и бессюжетности. О "Мифогенной любви каст" слышала как об очень стоящей книге, да все не срасталось. Вот случилось.
Кстати о сюжете, с которым тут много лучше, чем можно было бы ожидать. Смотрите, начало войны, спешная эвакуация оборонного завода, в ходе которой инженер Востряков, пытаясь спасти белый рояль из Дома культуры, уговаривает своего друга, парторга Владимира Дунаева погрузить его на машину с недоупакованным в спешке оборудованием - на ближайшей станции они нагонят состав и инструмент не достанется фашистам. Но планам не суждено осуществиться, прямо на них выдвигается колонна танков, грузовик при развороте опрокидывается, под весом незакрепленного рояля. Вострякову удается взобраться в кузов следующего, в то время, как Дунаев гибнет.
После войны, терзаемый чувством вины за гибель друга, находит в детдоме его дочь и удочеряет ее. Жизнь налаживается, но в шестнадцать лет девочка начинает получать странные письма: "Я твой папа, я не погиб, а стал волшебником", - едва не доведшие Вострякова до нервного срыва. Впрочем, они прекращаются так же внезапно, как начались, девушка благополучно заканчивает институт и, вместе с мужем, тоже геологом, постоянно пропадает в экспедициях, ее дочь живет у приемного деда. С шестнадцатилетием девочки история повторяется. Опять письма, на сей раз от деда-волшебника.
На этом слой современности надолго, почти до самого конца, прерывается повествованием о том, что на самом деле случилось с парторгом Дунаевым, который, вы уже догадались, не погиб, но переместился из нашей реальности в некую "промежуточность", где обрел сверхспособности, посредством которых намерен содействовать борьбе с фашистами. По сути, это и составит содержание книги, обрамляющая история условной реальности пройдет по самой кромке, основной объем отдан похождениям Колобка-Дунаева в сказочной реальности, которой мне не хочется называть галлюцинаторной. Ну. хотя бы потому, что в галлюцинациях, как правило, отсутствует связность и содержательная емкость (нет, не на личном опыте, читала Сакса).
Итак, очнувшись, парторг находит, что заблудился в сумрачном лесу, где жизнь течет по проппово-кэмпбелловым законам волшебной сказки: герой получает вызов и должен ответить на него, пускаясь в путешествие, сражаясь со многими врагами, обретая волшебных помощников, терпя поражения и празднуя локальные победы: путь героя – чудовищ фигачить, брать сокровища, строить капища. Он герой не потому, что качок и боец, а потому что не может иначе.
Особенность здешнего мифопространства в предельном, во всех отношениях, хардкоре: натурализм, плотскость, бестрепетное обращение к табуированным темам, виртуозные манипуляции с обсценной лексикой (с предпочтением отдаваемым мужскому и женскому половым органам и термину для совокупления). Против опасений, это не ведет к десакрализации, скорее на глазах читателя происходит перемещение на иной качественный уровень сакрального - "перещелкивание" в романной терминологии. Когда прежде запретное приоткрывает на мгновение глубинный смысл, лишь с тем, чтобы окончательно захлопнуть створки: понял что-то, ухватил? Радуйся. Разжевывать здесь никто не будет.
Структурно действие выстраивается в соответствии с наиболее значимыми сражениями Великой Отечественной, в которых парторг в своей шаманской (паром торгующей) ипостаси пытается содействовать красной армии, но в начале, не пройдя должной инициации, раз за разом терпит поражение. Однако после Сталинграда, поднаторев и заматерев, идет на
— Сам не понимаю, как случилось, что тебе не сказали… Видишь ли, дело в том, что я умер.
Новая книга Александры Николаенко умещает больше сотни главок? рассказов? в достаточно небольшой объем. Так все-таки, глав или отдельных рассказов? Сборник или роман? А знаете, в некоторых случаях форма неважна, главное содержание. И имя автора, потому что всякий читающий человек имеет список тех, кого прочтет непременно, в этом смысле у Саши Николаенко все в порядке, она завоевала своего читателя еще "Бобрыкиным". С уровнем вовлеченности, который заставлял поклонников приходить с гневными отповедями ко мне, не оценившей букероносного дебюта.
Сегодня нахожу свою рецензию на ту книгу чересчур жесткой. Но "Бобрыкина" вообще можно приводить как хрестоматийный пример влияния привходящих факторов на читательское восприятие: Букер, против ожиданий, сильно подпортил отношение, зато выход аудиокниги, когда в исполнении Дмитрия Креминского ритмическая проза романа заиграла всеми красками, стал триумфом. Подавляющее большинство хвалебных рецензий относятся ко времени после появления аудиоверсии. Хотя теперь не о Бобрыкине, это чтобы понятнее, почему я не стала читать "Небесного почтальона Федю Булкина".
Того самого мальчика из второго романа, включенного в заглавие новой книги "Жили люди как всегда: записки Феди Булкина". Собственно, здесь автор даже не утруждает себя и читателя оформлением в рамках классического приема "рукописи, найденной в бутылке", тут другие игры. Какие, например?
Например, роскошная стилизация под Гоголя и Достоевского, Сологуба, Ремизова и Вагинова - создававших в русской литературе портрет маленького человека, живущего свою маленькую жизнь. Такие вещи интересно бывает отслеживать: интонация, стилистика, некоторые языковые моменты. Фи, но как это может быть интересно: бедность, скудость, незначительность?
Ну, на самом-то деле все не так однозначно. Есть правило маркетинга, согласно которому лучше всего продаются одно "Д" и четыре "С": деньги (жизнь богатых), секс, скандалы, смех и смерть. Так вот "Жили люди..." в куда более значительной мере, чем о вынесенной в заглавие жизни - книга смерти. И посмертия, в большинстве случаев мало или вовсе ничем не отличающегося для героев от их незаметной незначительной жизни. Такое: "а помрет, так помрет".
Этим историям как-то исподволь незаметно удается прорастать в тебя. Чаруя, околдовывая, воздействуя на глубинные ритмы, вроде пульсации крови и биения волн в первобытных морях, откуда вышли наши общие предки. Где-то есть иная, красивая, яркая, богатая жизнь, ты каждый день можешь узнавать о ней было бы желание. Но желания не возникает, потому такие реалии, как интернет или даже телевизор (великие визуальные соблазнители) просто отсутствуют здесь.
Как и сверкающие авто, дорогие телефоны и прочие жизненные ништяки, которыми обольщает нас ежедневно реклама. А вот автобус, к примеру, есть. И "Магнит" с "Пятерочкой" в которой на кассе сидит красивая женщина, и одинокий пенсионер может полюбоваться на нее, зайдя за своим дежурным кефиром с батоном. Парадоксальным образом, дольче вита дальше от здешних героев - от тебя (потому что ты уже один из них), чем даже не-жизнь.
В этих очерках-рассказиках-зарисовках, прошитых основным конфликтом - стремлением героя-рассказчика утвердить свое существование в глазах всего лишь консьержки многоквартирного дома, добиться от нее узнавания и ответной улыбки, в них такая тоска по дружелюбию, крохам нежности, заботы, понимания, в которых одни люди упорно отказывают другим, хотя ничто не обходится нам так дешево и не ценится окружающими так дорого, ну, вы помните.
Так что же, стоит читать вообще? Очень и очень стоит. Даже не для того, чтобы утвердиться в собственном, более высоком, чем у героев, статусе или чего-то там особое понять. А просто потому, что хорошая книга. И тут неожиданно много смешных моментов, про кота с зеленкой я сильно смеялась
Главгерой с женой живут в пригороде, растят двоих детей, а в свободное от работы и домашних хлопот время убивают женщин. Ну такое вот общее хобби, укрепляющее брак. Все идет отлично, он уже начал подыскивать новую бедолагу, но тут приключается нечто неожиданное: находят тело предыдущей жертвы, и всплывают факты, свидетельствующие о том, что его жена полна весьма пугающих сюрпризов.
Это не типовой триллер о серийных убийствах - это история о жизни семьи, в которой муж и жена убивают людей.
Рассказ ведется от лица главгероя, и довольно интересно читать, как человек одновременно озабочен воспитанием детей, недостаточно высокой зарплатой, поисками кандидатки на роль жертвы и тайнами своей жены, связанными с серийными убийствами. Маньячные штучки тоже имеются, но они влияют на сюжет, в основном оставаясь за кадром.
Темп развития событий то средний, то неспешный. Кровищи нет, жутких жутких подробностей мало. Лирические отступления имеются, но в контексте того, кем являются главгерои, они даже занятны, потому что хочется узнать, как эта парочка пришла... к тому, к чему пришла. Хотя некоторые воспоминания могли бы быть и покороче.
В целом роман со всеми его поворотами довольно интересен, только не стоит ждать экшена и повышенной динамичности. Развязку и финал угадать можно, тем не менее и они неплохи.
Однажды ветер донес до меня таинственный обрывок чужой речи: "...что-то вы развеселились, улыбаетесь: или вас послали, или вас кто-то любит"
Алла Горбунова, поэт, вспыхнула на прошлогоднем литературном небосклоне прозаическим дебютом "Конец света, моя любовь", которого я очень ждала и откровенно не поняла. Тот случай, когда критики находят в книге неисчислимое множество достоинств, в то время, как читатели, даже подготовленные, недоумевают. И это еще очень мягко сказано.
"Другая материя" второй прозаический сборник и, как ни печально, снова мимо. То есть, с одной стороны, я была уже готова к некоторым особенностям авторской повествовательной манеры, к уровню обнаженной откровенности. С другой - ждала чего-то нового. возможно качественного скачка, как случилось с Александрой Николаенко, "Бобрыкина" которой совершенно не приняла, но была очарована "Федей Булкиным" - сомневаюсь, что в подобном случае имеет место прогресс кого-то одного, скорее и автора и читателя, но именно он делает следующую встречу по-настоящему счастливой.
С Аллой Горбуновой времени между первой и второй книгами прошло совсем мало, а кроме того, некоторые истории являют собой буквальный самоповтор. То есть, абсолютно то же самое уже было в "Конце света...", для чего снова? Когда одно и то же о событиях, произошедших во время оно, рассказывают твои пожилые родственники, ты думаешь: ну что делать, возраст, синапсы отмирают, да и жизнь их теперешняя бедна событиями, в сравнении с молодостью, и в детстве они ведь нянчили меня (долг платежом) - послушаю уж. Но когда тем же грешит молодая женщина, да к тому же ни разу не родня тебе, это не может не смущать.
Радует, что книга куда менее эпатажна, большей частью здешняя лирическая героиня остается в рамках приличий. Можно сколько угодно негодовать по поводу отживших условностей, которые социум продолжает навязывать своим членам, но, как повторяют ГАИшники: правила, они кровью пишутся. Неписанных правил благопристойности это касается в меньшей степени, но не отменяет полностью, а некоторые поступки вернее характеризовать как вульгарные, чем как смелые и революционные.
В остальном, Алла Горбунова производит впечатление девочки из Зазеркалья, которая уже вышагнула в наш мир, и даже пытается усвоить для себя законы, по которым он функционирует, но получается это пока еще очень слабо. В то время, как аура уайльдовского мальчика-звезды, принесенная с собой из того, другого мира, уже изрядно истаяла и потускнела.
Журналистка по имени Эбби Уинтроп пытается расследовать убийство лучшей подруги, произошедшее пятнадцать лет назад. В этом преступлении уже признался некий серийный убийца, отдыхающий за решеткой в одиночной камере, однако не так все просто, и Эбби продолжает свое расследование, попутно втягивая в него агента ФБР, в юности бывшего бойфрендом убитой девушки.
Читается легко, кровавой жути нет, все деликатно. Участие в расследовании агента ФБР делает его более интересным, чем если бы в старом деле колупалась одна Эбби, однако все повороты весьма традиционны, без сюрпризов. Разгадка обыкновенная, эффекта " ну офигеть! " не вызывает.
Увесистый минус - любовная линия, от банальности которой которой скулы сводит и глаз дергается, и которой уделяется больше внимания, чем следовало бы в детективе. Но если пролистывать эпизоды с тягомотными соплями и пропускать абзацы с упоминанием "приятного волнения внизу живота", то читать можно. Но не знаю, нужно ли, очень уж нехитрая история.
Дочитал, так что теперь могу высказать свое мнение по тексту:
1) надо иметь в виду что книжка издана недописанной - автор по каким-то причинам написал только первую часть и начало второй (о чем честно сообщается в предисловии) - тем не менее она очень хороша. При издании была дополнена конспективным планом остального текста
2) в принципе - книжка содержит фантастический элемент - то самое пурпурное серебро. Однако всерьез оно должно было сыграть в третьей откровенно фантастически-сказочной части "в Жмуди" - так что им можно почти пренебречь - хотя роль как двигатель сюжета оно играет
3) принадлежит к редкому довольно жанру почти исторических художественных книг - с кучей реальных событий, персонажей и цитат из реальных источников - читать желательно с гуглом - особенно если вы с периодом не знакомы (я сравнительно неплохо знаком - потому и зацепила* - но гугл все равно полезен)
Кроме того что период когда собственно польская республика и кончалась (разделы польши - это уже фиксация сложившейся ситуации), она хорошо написана (но посредственно переведена) и хоть и автор - патриот, но он совершенно не питает иллюзий в отношении "героических шляхтичей" и магнатов - собственно не сволочей среди них почти нет - Польшу продают оптом и в розницу всем заинтересованным сторонам практически все герои - на их фоне кстати русские выглядят почти лапочками - то есть империалисты, жестокие и безжалостные - но действующие в интересах россии и достаточно разумно.
Это скажем так - далеко не такой розовый образ Польши, как у Сенкевича
Еще один момент - ситуация 1764-1768 гг. в Польше весьма напоминает мне нынешнюю ситуацию на Украине - только вместо россии, берущей Польшу под внешнее управление - США с тем же самым, Пруссия интригующая в целях провокации конфликта с видами на раздел Польши (в чем она вскоре и преуспеет), Россия при том как раз раздела не хочет - но воевать с Пруссией за сохранение целостности Польши тоже не готова...
Вообще - Лысак второе за долгое время после Дукая яркое впечатление от польских писателей.
*) Собственно в очереди на прочтение после этого уже серьезная монография Носова "Установление российского господства в Речи Посполитой. 1756–1768 гг."
Скок в яму, скок со дна, не сломай веретена. Крутись, крутись, прялица, пока не развалится.
Шекспир "Гамлет"
"Фу, про тюрьму!" - подумала, когда увидела у Галины Юзефович рекомендацию прочесть эту книгу. То было еще зимой и медузовскую рецензию тогда даже не стала читать, так, взглянула на первый абзац: "А, еще и про политику. Не, не мое". Понадобилось четыре месяца, чтобы все-таки решиться прочесть и:
1. Не про тюрьму. Спецприемник это место, где содержатся люди, приговоренные к административному аресту и куда гипотетически, при самом неприятном раскладе, можно угодить даже за переход улицы в неположенном месте. Ну или там, за неуплату штрафа;
2. Не про политику. То есть, героиню задержали на антикоррупционном митинге, но дальше про протесты будет примерно ничего, а имя Навального, с которым плотно ассоциируется Кира Ярмыш прозвучит минус один раз.
Чтобы два раза не вставать, специфических ужасов "прописки", зловонной дыры в полу, плесени по стенам, сорока человек, запертых в помещении, рассчитанном на десять и "ваше место у параши" - всего этого в книге не будет. Будет чистенькая камера после косметического ремонта, больше похожая на комнату в пионерлагере с двухъярусными кроватями. Товарки по несчастью все довольно молодые женщины, трое из шести задержаны за езду без водительского удостоверения, срок в основном десять суток.
Кормят нормально: завтрак каша с чаем (который лучше не пить, он из веника, но кипяток в пластиковой бутылке можно с собой взять, и после в камере заварить из пакетика); обед первое, второе, снова чай; ужин макароны с котлетой. Хотя случаются гастрономические изыски вроде квашеной капусты с макаронами. Ну а что бы вы хотели за сто тридцать шесть рублей? Именно на такую сумму съедает заключенный в сутки. Узнав, москвичка Аня переживает род культурного шока. Однако все сыты.
Что, практически ретрит? Нет, конечно, но выбирать не приходится, да и будет об этом. То есть, ты оказалась здесь по причине активной жизненной позиции, а вот эта алкашка с соседней койки - потому что не платит алиментов на дочь, которую бросила своей матери. Нет, не мама подала в суд, а государство. А моя продавщица отсидела десять суток за продажу коробки просроченных конфет, ну, то есть, формально за неуважение к суду, куда не являлась для назначения наказания. И я моталась каждый день с передачами на Сызрань, но то было еще в две тыщи первом.
То есть, неповоротливая, малоразборчивая и насквозь коррумпированная машина исполнения наказаний все же как-то вращается. Хотя трудно представить, что в той же камере оказалась бы дочь генерала МВД, но об этом ни прямо, ни косвенно не говорится в "Невероятных происшествиях...", потому и я не буду. А о чем говорится? А знаете, о многих интересных вещах.
Например о том, как девочка из очень простой семьи поступает в МГИМО. Ну, наверно потому, что умна, сама Кира сумела поступить, не будучи посольской дочерью, после триумфального участия в программе "Умники и умницы". О том, каково это, обнаружить вдруг, что склонна влюбляться в людей одного с тобой пола. И нет, это не становится твоей трагедией, хотя да, определенную неловкость и неудобство заставляет пережить-почувствовать.
Вообще, эта книга - первое в современной русской литературе удачное воплощение темы нетрадиционной сексуальной ориентации. Без трагедии, надрыва, эпатажа. С точки зрения совершенно нормального человека, каким героиня ни на минуту не перестает быть. Хотя озвучить историю крушения своих надежд на работу в МИДе (голые фотки, запечатлевшие нецеломудренные девичьи поцелуи в журнале), решается только после того, как одна из сокамерниц спокойно говорит, что после освобождения пойдет к своей девушке (а что, так можно было?)
Первый слой повествования день сегодняшний, портреты и истории сокамерниц, рутина ежедневного быта. Реминисценции из детства и ранней юности Ани - это второй слой книги. И уж точно, никто на их основании не сделает выводов, что виновата власть. Путин, что ли, заставлял тебя запутаться в отношениях с любимыми мальчиком и девочкой, которые в итоге выбирают друг друга, оставив тебя за бортом? или он заливал в горло текилу той несчастной ночью? И чего бы ты хотела после этого, какого МИДа?
Но есть и третий пласт. Мне кажется, он хорош необычайно. Местами это по-настоящему страшно, реально, до мурашков по спине и желания оглянуться, когда читаешь одна в комнате. Иногда думаешь: да, я знаю, так сходят с ума. А потом: но ведь откуда-то она узнала про эти ножницы. И вспоминаешь "Имена" Флоренского, который говорит, что "иные миры сквозят через Анну" - как точно она
Здравствуйте уважаемые.
Продолжаем с вами космическую тему :-)
И, никак не могу не вспомнить несколько классных и достойных книг о покорении космоса и всем, что с этим связано. Ибо, действительно, интересно. Без ранжира и просто по памяти. Естественно я прочел книг по теме намного больше (может даже на порядок), но сегодня приведу только 7 из них. Сделаю упор именно на пилотируемую космонавтику, и таким образом не упомину кучу любимых авторв, таких как Карл Саган, Митио Каку, Стивен Хокинг, Ричард Фейнман, Ричард Докинз, и иже с ними
Итак...
Б. Черток - "Ракеты и люди".
С удовольствием прочел книгу (4 тома!) выдающегося нашего ученого в области исследования космического пространства, сподвижника Королева, "последнего из могикан" первой советской космической программы Борис Евсеевича Чертока. Четко, чесно, интересно он рассказывает о тех трудностях и победах к которым приложил руку лично. Академик Черток гордость отечественной науки, человек который делал нашу страну великой. Интересный человек, который до конца жизни сохранял свой острый ум и прекрасную работоспособность. Всем, кому интересна история исследования космоса и советская звездная программа - к прочтению обязательно. Остальным - осторожнее, ибо книга написана технически подкованным человеком и иногда пробираться сквозь дебри терминов и названий устройств сложновато.
Н. Каманин "Скрытый космос".
Николай Петрович Каманин 11 лет был помощником Главнокомандующего ВВС по космосу, набирал первый отряд космонавтов и как вы понимаете, очень и очень интересен. Это его дневники (и опять 4 тома) в которых он зафиксировал многие важнейшие события "утра космической эры", в которых он принимает самое непосредственное участие. Очень интересно. По сути своей, Каманин и Черток - это главное, что написано о советской космонавтике от первого лица. Остальное все уже вторично.
"Космонавтика", энциклопедия под редакцией В. Глушко.
Если первые 2 книги все-таки биографичные и отчасти субьективные, то это первая (и лучшая!) подробная энциклопедия космонавтики, изданная в СССР. Всё (кроме секретных проектов и лунной программы) что можно узнать об этой области человеческой деятельности из книг собрано здесь. Труд огромный по важности и значимости.
Я. Голованов - "Дорога на космодром"
Ярослав Кириллович Голованов должгое время был чуть ли не единственным журналистом, кто всерьез и плотно занимался проблематикой космоса и освещением советской и американской космической программы. Могу только похвалить его за замечательные труды. Куча статей, очерков, рассказов, биоографий. И написано легко и интересно. Но выделю его полухудожественную "Дорогу на космодром". Ибо хорошо погружает в тему, и прочитал я ее в ранней юности. Очень в тему пришлась :-)
А. Первушин "Последний космический шанс"
Первушин все-таки странный автор. Сколько его читаю, столько в этом убеждаюсь. Местами собирает и дает неплохую информацию. Пусть уже прочитанную до него (ну или у него в ранних работах). Опять-таки, у него всего куча оккультного и куча просто фантастики. Он неплохой такой фантазер, человек с воображением :-) Поэтому к его книгам надо относится иногда осторожно. Но при этом, пожалуй, именно Антон Иванович ныне главный у нас среди людей пишуших про космос околонаучно и интересно. Из множества его книг про космос выбрал эту. Не читал его всего, но именно она показалась мне наиболее интересной.
Д. Клугер - ""Аполлон-8". Захватывающая история первого полета к Луне"
Американец Джеффри Клугер писатель, журналист, редактор. Автор девяти книг и множества статей, ведущий автор журнала Time. Неоднократно получал профессиональные награды за освещение актуальных событий, научных открытий, проблем охраны окружающей среды и т. д. Преподает журналистику в Нью-Йоркском университете. Соавтор книги "Аполлон-13: Потерянная Луна",
Дальний Восток — раскалённый докрасна, шипящий в океанских водах металл, который может принять любую форму. Это земля маргинальная, мерцающая. Ещё неустоявшаяся, неотвердевшая, как старая континентальная Россия.
Он, в самом деле, немыслимо огромен - здешние районы принято измерять в Бельгиях и Португалиях. Понятие "Дальний Восток" объединяет такие диаметрально противоположные, в обыденном понимании, географические зоны, как Сахалин - вторые Сочи, солнце греет, но не очень и запорошенный рай Магадана, курильский бамбук и чукотскую тундру. Он, самим своим существованием, смещает географический центр России от Москвы в Сибирь. Расстояния огромны, климат суров, отток населения значителен, а все же он есть, русский Дальний Восток.
Книга Василия Авченко, которого помним по биографии Олега Куваева "Повесть о нерегламентированном человеке" посвящена этому удивительному неласковому краю. Как, прямо или косвенно, посвящено все, что он пишет. Не травелог и не Песнь о Родине советского образца. Скорее попытка объять необъятное, заглянуть в самую суть, найти единое и емкое , как иероглиф, понятие, которое вместило бы все значения этого места. За попытку, спасибо.
"Дальний Восток: иероглиф пространства" - книга в шести, неравных по объему и, наверняка, по значимости для автора, частях. Для меня, читательницы неюного возраста, наиболее интересными были первая "Архипелаг Джетлаг" (гениальное название, правда же?) и заключительная "Слова" Связанное с железом и мальчишескими игрушками в войну: "Акватория: человеки и пароходы", "Небо. Люди с крыльями", "Редкие земли. Сокровенное", "Огонь на сопках Маньчжурии" - оставило довольно равнодушной. Нормально, не сомневаюсь, что читателю мужчине все эти железные вещи будут много интереснее.
Сделаю краткий обзор частей. "Архипелаг Джетлаг" начало, момент, когда автор, как коробейник раскладывает перед восхищенным зрителем все богатства. Невероятно интересный и проникнутый любовью к своей земле, гордостью за ее людей историко-географический обзор. В какое время, кем и когда заселялись. Что строилось вначале, что потом. Что живет и работает, а что на сегодняшний день брошено и ветшает. Священники, бывшие летописцами и Дальневосточная Республика. И мне очень понравилось, что книга развеивает миф о грядущей китайской экспансии - они и свой-то Север пока не освоили, не заселили, им не до нашего, успокойтесь.
"Акватория: человеки и пароходы" замечательно информативный рассказ о судах, в разное время игравших значительную роль в жизни региона. Больших и малых; героях, предателях, честных трудягах. История судостроения и мореплавания, неразрывно сплетенная с судьбами людей. О словах, обретающих иные, множество иных значений при переходе с суши на море и о капитане Анне Щетининой.
"Небо. Люди с крыльями" включает рассказ об эволюции отечественного самолетостроения, историю безногого летчика Маресьева, который стал прототипом
Мересьева из "Повести о Настоящем человеке" Бориса Полевого, бывшего уроженцем Дальнего востока. О Водопьянове, основоположнике гражданской авиации в регионе. где за отсутствием разветвленных железных и автодорог, самолеты стали главным видом сообщения. О челюскинцах.
"Редкие земли. Сокровенное" о том, чем, кроме Сибири будут прирастать богатства земли русской. Колымское и алданское золото, якутские алмазы, редкоземельные металлы. Как осваивали, как проходили через золотые лихорадки, как обеспечивали геологоразведку. Эта часть во многом пересекается с книгой об Олеге Куваеве. И да, заключительная глава "С чем едят Дальний Восток" ни одну женщину не оставит равнодушной. Не потому, что любим поесть больше, чем мужчины, но оттого, что все эти гастрономические чудеса и диковины, какие в материковую Россию прибывают большей частью в консервированном виде, там плавают и пресмыкаются свежайшими. Хочется попробовать, хочется готовить.
"Огонь на сопках Маньчжурии" военная история региона: от немаленькой и непобедоносной на окраине до событий 1969 года, которые могли перерасти в большую войну с Китаем, которой, слава богу, удалось избежать, Не в последнюю очередь благодаря самоотверженности наших военных. Выиграли бой, но отдали Китаю остров или продемонстрировали соседу военную мощь, избежав войны отдачей маленького никчемного островка? Лучше без войны.
"Слова" завершающая часть о культурной дальневосточной экспансии, о параллельных потоках, шедших сюда в тридцатые, комсомольско-патриотический: режиссер Довженко, писатели Фадеев, Гайдар, Фраерман,
"Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину..."
Толстой "Анна Каренина"
Начну издалека, после будет понятно, почему. Героиня "Медвежьего угла" Бакмана воспринимает свое имя как дар, а возможность в абсолютном большинстве случаев быть единственной его носительницей считает своего рода привилегией. Девочку зовут Майя, не самое распространенное имя, но и не запредельно редкое, как Даздраперма или Кукучапо, к примеру. Ладно, то экстрим, но Ариадна, Артемида, Аглая еще реже встречаются, что не мешает двум Глашам, которых жизнь сводит в одном пространстве, испытывать друг к другу дружелюбие. Однако, помнится дочитав бакманов роман до места, где героиня говорит, что Майя должна быть одна, испытала восторг абсолютного узнавания - да-да-да, именно так мы это воспринимаем!
Что-то в энергетике имени, ревниво оберегающее его, своего рода "моя прелессть!" Тем более курьезное, что в деревнях Майкой каждую вторую козу и телку кличут. Это сейчас чтобы объяснить: главным препятствием к тому, чтобы прочесть "Тетю Мотю", как ни дико прозвучит, было в моем случае имя автора. Оно же стало причиной неприязненного скепсиса, с каким приступала к чтению, эта книга очаровывала меня постепенно, проделывая бреши в обороне, беря редут за редутом. Пока не заставила улыбнуться с той же радостью узнавания, когда Майя Кучерская, говорит, что героиня всегда воспринимала свое имя самым ценным родительским даром.
Неважно, что речь о Матреше, так называл Марину отец, который очень скоро исчез из ее жизни. Импринтинг уже сработал - мой человек. Хотя матрешка в книге неслучайна (в хороших книгах случайного не бывает). Это не только расшифровка заглавия и объяснение "сниженной" самоидентификации героини, но в немалой степени, ключ к трактовке произведения. Снаружи, яркой матрешкой со свекольным румянцем - история адюльтера, внутри которой роман воспитания, исторический роман и семейная сага, социальная проза с глубоким исследованием изменений института семьи, религиозно-философские размышления. Все очень плотно упаковано и до самой маленькой из куколок у читателя меньше шансов добраться, чем гоголевской птице долететь до середины Днепра.
Молодая женщина по имени Марина, хотя сама она называет себя Тетей Мотей, шесть лет мается в безрадостном браке с человеком из чуждой социокультурной среды. И не то, чтобы муж нехорош: симпатичный, пьет умеренно, зарабатывает не лучше, но и не хуже многих.Но вот эта разница потенциалов, которая на старте нивелировалась, с годами проступает все отчетливее. Она должна иметь возможность говорить со своим человеком обо всем и совсем не зациклена на сексе. Он должен иметь домовитую хозяюшку, безотказную в койке. Каждый обманут в своих ожиданиях, но оба согласны мириться и терпеть, .
Хрупкое равновесие нарушается появлением на Тетином горизонте блестящего (во многих местах) изрядно пожившего принца. Ну, не принца, ладно, мистера Дарси. На самом деле, роман куда ближе к английской литературе, чем может на первый взгляд показаться. Глубинная рациональность героев достаточно далеко отстоит от культивируемого Великим русским романом обыкновения рвать рубаху, бить себя в грудь, рубить мерзких старушек топором и кидаться под паровоз - как маркера духовности. Мне даже кажется, знаете, здешняя Тетя в куда большей степени выражение пиетета к хрупким изящным тетушкам английских романов, чем отсылка к затурканным жизнью теткам нашей ментальности.
В традициях британского ratio и некоторая отстраненность героев, привычка к саморефлексии. И то, что из калечащих в традиционном русском романе ситуаций они выходят потрепанными, но целыми, даже сумевшими извлечь урок, порой с ощутимой выгодой. Разумеется, я теперь говорю не о финансово-материальной, но о даруемом опытом умении не наступать на грабли. Анатомия адюльтера исследуется в романе подробно, жёстко, с сильно различных между собой женской и мужской позиций. Не оправдывая участников, но и не осуждая их.
Да, иногда, когда давление бессмысленно-беспощадной обыденности становится невыносимым, возможность увидеть восхищенный интерес в глазах другого человека может быть спасением. Нет, это одноразовый инструмент, из которого ни в коем случае не стоит делать дежурного транспорта в Страну Радости. Решившим воспользоваться, следует помнить, что и за одну поездку придется платить недешево. Кучерская говорит об этом устами своих героев без достоевского надрыва и толстовской назидательности, однако совершенно доходчиво.
Параллельно к основной линии дня сегодняшнего неспешно развивается сюжет из конца XIX, начала XX веков, где героями выступают
Густав Герлинг- Грудзиньский (1919-2000)- польский писатель и журналист. В1940 году был арестован во Львове и обвинен в шпионаже, после чего два года провел в Каргопольском лагере в Ерцево (Архангельская область). В книге «Иной мир. Советские записки» автор рассказывает о том, что он пережил в сталинских лагерях. Много мемуаров опубликовано на эту тему, и много мною прочитано, особенно в период гласности и перестройки. Книга эта другая, сложная, интересная. Своеобразная. Автор дает обобщенную картину жизни, хотя описывает и конкретных людей, с которыми сталкивала его судьба. Вот эта обобщенность и интересна.
Сам он выжил, так как смог устроится грузчиком на разгрузку продуктов. Заплатил урке за трудоустройство, а именно урки занимали все ответственные должности, (в том числе вели вечерние добровольные курсы по борьбе с неграмотностью), и выжил. Лесоповала, где никто больше двух лет не мог проработать, он избежал. «Ни один советский заключенный не мог наверняка знать, когда кончится его срок, ведь он помнил тысячи случаев, когда срок продлевали ещё на 10 лет одним росчерком пера особого совещания НКВД в Москве». «Почти никто не считал, сколько ему осталось сидеть, не желая дразнить судьбу».
Свидания разрешены были раз в год, но на практике большинство зэков добивались свидания и три, и пять лет. «Лагерное начальство лишь в самых общих чертах придерживалось получаемых из Москвы инструкций и узурпировало право регулировать частности исполнения на месте». Чтобы разрешили свидания, человек должен был выполнять норму на 100 %. Право получить свидание и приехать в лагерь имел тот, кто мог предъявить безупречное политическое прошлое. Родственник заключенного должен был во время бесед в НКВД доказывать, насколько сильно ослабла его связь с тем, кто в лагере. Накануне свидания зэк ходил в баню, парикмахерскую, ему выдавали на 3 дня чистое и новое белье, он ничего не должен был говорить своему близкому. После свидания с родными зэки были задумчивы и еще более подавлены, чем перед свиданием.
Так же подавлено чувствовали себя те заключенные, которые вернулись из больницы. Автор и участник тех событий хорошо отзывается о медсестрах и о тюремных больницах в целом. «Даже в самых худших лагерях…. больницы были словно исключены из системы советского рабства и сохранили иной, более человеческий статус». Больница была единственным местом в лагере и тюрьме, где на ночь гасили свет. Там было чистое белье, сырые овощи от авитаминоза. Зэки, навещавшие товарищей, терялись и « не отваживались сделать ни шагу дальше, пока их не одобряло приглашение медсестры».
Врачи, инженеры, окончившие срок, тут же получали или новый приговор, или предложение остаться в лагере на неплохо оплачиваемых должностях. Люди соглашались, так как «боялись жить на воле в вечной бдительности, опасаясь слежки друзей».
«Техника советского следствия состоит не столько в установлении истины, сколько в достижении компромиссной договоренности о выборе лжи, по возможности выгодной для обвиняемого».
«Я многократно убеждался, что человек человечен в человеческих условиях и считаю бессмыслицей нашего времени попытки судить его на основании поступков, совершенных им в условиях бесчеловечных», « на меня глядят лица товарищей, шепчущие, - «Говори всю правду, какими мы были, говори, до чего нас довели». «Если есть Бог – пусть безжалостно покарает тех, кто ломает людей голодом».
С началом Отечественной войны жизнь в лагере ухудшилось. Еды стало еще меньше, многие страдали голодным безумием, куриной слепотой, рабочий день удлинился на час и достиг 12 часов. Заключенные думали, - «Кончится ли наша смерть при жизни». Количество бойцов НКВД не уменьшилось, как ожидалось, а увеличилось. 20 заключенных выходили на работу под охраной уже двух конвойных, а не одного, как раньше. Поволжских немцев из конторы перевели на лесоповал (где они пользовались полным уважением остальных зэков, как будущие хозяева страны), бессрочно прекратили освобождение политзаключенных.
Густав прочитал тайком роман Достоевского «Записки из мертвого дома», книга произвела на него сильное впечатление, она оставила «странные разрушительные чары». «Когда нельзя поднять руку на судьбу, потому что это - судьба, остается еще одно - поднять ее на себя».
После пакта Сикорского-Майского и амнистии положение поляков в лагере изменилось. Поляки стали выходить на свободу. Автора не отпускали, он объявил голодовку вместе с несколькими соотечественниками и отказался расписаться в документе, - «Я гражданин союзного государства и не подчинен советским законам». Власть пошла на уступки, но жизнь опухшему от голода Густаву спас врач «поляк с Украины - вопреки инструкции вместо обычной порции хлеба и баланды он сделал нам инъекцию молока. Поэтому мы избежали заворота кишок». Густав доехал до польской армии, последняя дивизия которой формировалась в Казахстане.
«Уже в апреле 1942 года я был в Пахлеви «за
Русские — скитальцы нашей эпохи. Все мы мечтаем вернуться на тот остров, залитый солнцем.
Три Ольги: бабушка, мама, дочь. Первая волна русской эмиграции. Большая шумная, многообразно одаренная семья: две умницы красавицы тетушки с мужьями, двоюродные братья и сестры, мама, папа, родной брат. Бабушка вдова министра сельского хозяйства во Временном правительстве; мама - жена поэта Вадима Андреева; дочь - внучка писателя Леонида Андреева и племянница Даниила Андреева.
Читать мемуары Ольги Андреевой-Карлайл, я стала бы из-за одного того, что она племянница человека, который написал "Розу Мира", хотя в этой книге его не будет. Брошенный отцом, который обвинил младенца в смерти любимой жены, умершей через несколько дней после его рождения, воспитывался в доме бабушки с дедом. А когда бабушка, умерла, заразившись от него скарлатиной, пытался покончить с собой. Ребенок шести лет. Какая тяжесть самообвинений. И вся-то его жизнь будет такой, воплощенное горе-злосчастие, и он напишет свою светозарную книгу.
Но это относится к холодной России, в благодатной Франции все иначе, и хлеб эмиграции к тридцатому году - времени рождения маленькой Оли, уже не так горек. Бабушка пишет, переводит, рисует для модного дома Lanvin, позже старшие дочери Ольга и Наталья тоже станут там рисовальщицами, папа и дядья работают, богатства нет, но есть относительный достаток. В их квартире бывает весь цвет эмиграции: Бунин, Замятин, Ремизов, а влияние бабушки уже таково, что она в состоянии помочь с визами Марине Цветаевой и всей семье Эфронов, которым на первое время в Париже предоставит гостеприимство.
И вот, летом тридцать девятого семья едет в отпуск на остров Олерон в Аквитании. Здесь их застанет начало Второй Мировой, здесь они проведут следующие пять лет, а маленькая Оля превратится из девочки в девушку, влюбится впервые в жизни, поучаствует вместе с отцом в работе Сопротивления, которое даже называется в этой стране вина Арманьяком.
Голодать не будут, на этих французских островах в Атлантике тяготы оккупации не были слишком жесткими. Но о тучных годах надолго забудут. Кормиться станут от огородов, которые рафинированный Вадим Леонидович Андреев разобьет на самых бросовых клочках земли, которые местные крестьяне дадут их парижанину в аренду за треть урожая, какой удастся собрать. И да, он сумеет добиться уважения этих людей, когда его помидоры окажутся самыми ранними и сладкими.
Хозяйство, куры, кролики. Костюмированные балы и литературные вечера, угощением на которых будет травяной чай, но стихи русских и французских поэтов в импровизированном переводе с одного на другой языки - стихи станут читаться. Будут разговоры о литературе, и философии. Да, вот так, бывает и так!
Книга написана прекрасным языком. Эта мемуарная проза читается увлекательно как приключенческий роман, где находится место опасностям, интригам, тайным врагам и неожиданным спасению, счастью в несчастье, патриотизму и принятию как данности, что кто из нас на палубе большой не падал, не блевал и не ругался? И бесконечной красоте мира, озаренного взаимной любовью близких не только по крови, но и по духу, людей.
Скажите, из какого языка происходит слово «история»?
Правильно – из греческого.
А кого называют «отцом истории»?
Снова банальщина – Геродот из Галикарнасса, всё верно. Не Сыма Цянь, не Вьяса. Грек Геродот.
Именно греческое наследие, вместе с римским, и определило каноны историописания в европейской науке, задало общую форму повествования, заложило определённые нормы так называемого «историзма». Конечно, современные историки реже взывают к теням Геродота и Фукидида, чем это делаю философы в отношении досократических школ, но их отражение всегда есть, было и будет в работах любого историка, так же как отзвук простейших одноклеточных жив в современном человеческом организме. Они не уйдут в прошлое.
Но стоит помнить, что Геродот и Фукидид, и иже с ними – часть большой греческой цивилизации, которая находится весьма далеко от нас, и обладает глубочайшей культурной спецификой. Любые тексты, выдернутые из контекста своей эпохи, сильно теряют в своей ценности, ведь нам будут неясны сами их творцы, и мы будем автоматически примерять к ним нормы своей культуры, своего мышления. Именно поэтому необходимо заглянуть за кулисы историософской кухни древнегреческих историков, и понять, как они видели свою собственную историю.
Быть может, фигура философа Алексея Лосева многих оттолкнёт от рассматриваемого сочинения – уж слишком специфической была фигура этого мыслителя, плоть от плоти русской религиозной философии. Его взгляд был взглядом метафизика и мечтателя, глубокого эстета, постигающего не просто логические связки между различными аспектами бытия, но и пытающегося почувствовать их в своей «целокупности». Эта же самая причина может привлечь и слишком обострённое внимание со стороны его приверженцев, без тени сомнения считающих Лосева одним из самых выдающихся мыслителей прошлого века. И то, и другое, конечно же, несправедливо. Безусловно, нужно учитывать глубокую специфику мировоззрения этого человека, но и не забывать, что он был весьма въедливым и внимательным исследователем, не просто конструировавшим воздушные замки из километров словоблудия, но и тем, кто пытался выстроить им соответствующий каркас.
Поэтому и стоит учитывать его в высшей степени оригинальный взгляд на античность, в том числе – и на их историософию, так как Лосев смещает своё внимание с титанических фигур великих историков, и начинает, мягко говоря, издалека.
Лосев – философ, который превыше всего ценит единство, внутреннюю цельность того явления, которое изучает, поэтому частные фигуры и тексты его интересуют постольку, поскольку они отображают эту цельность. И главной проблемой его небольшой книжки становится тема восприятия времени. Этот подход был вполне оправдан, молчаливое разрешение на изучение восприятий был дан после многочисленных трудов историков и философов 1960-70-х, немаловажную роль играл и труд «Категории средневековой культуры» (1972) Арона Гуревича, где восприятие времени было вынесено в отдельную главу. Поэтому, отболтавшись парой обязательных сентенций про рабовладельческий строй и классовый детерминизм, Лосев целиком ушел в изучение этой проблемы, сразу охватив времена, задолго предшествовавшие появлению классического полиса…
Чем весьма хорош Лосев – он чувствует разницу между мировоззрением человека, входящем в специфическое полисное социальное, и тем, кто находится в рамках «родового», то есть биологически детерминированного семейного коллектива, подчинённому общему круговороту времён года. Это, сугубо архаичное состояние общества именуется «мифологическим», поскольку отсутствие постоянного изменения, по Лосеву, заставляет воспринимать время как нечто неподвижное, как своего рода вечность, застывшую в одной точке. Деяния же, которые не вписываются в повседневность, которые и создают какое-то движение, воспринимаются скорее параллельно «вечности», это время не абстрактное, оно находит воплощение в конкретных событиях, как, например, в «Илиаде». Но, в силу того, что движение запускается экстраординарными событиями, то это время именуется «эпическим», не входящим в рамки, великим, творимым героем, то есть личностью, выходящей за рамки привычных отношений.
Но социальное полиса выдвигает уже другое понимание времени. Община граждан, использующая рабский труд, уже в состоянии вырваться из круговорота повседневного бытия, и способна воспринимать движение не как круговорот или «вечное возвращение», а как процесс нескончаемого изменения, собственно, как «время». Однако и эта концепция формируется далеко не сразу. Философы-досократики и авторы великих трагедий уже начали воспринимать время как
А я прочла, наконец. Тридцать три года спустя. Да, впервые "Улисс" Джойса попался мне на глаза в рижской районной библиотеке - выйти из парадного, запереть его большим медным ключом, свернуть за угол, по булыжной мостовой, еще раз налево, короткий переулок, старая из темного кирпича стена какой-то пожарной конторы, по ней плющ, красиво осенью, потом, в конце Союза, дом отчистили пескоструем, он стал желтым, а плюща не стало и красиво уже не было, мимо, мимо, по булыжникам мостовой в парк, не такой уж маленький, если подумать, аллеи широкие, сирень чахлая, потому что не рвут цветы, густые ели у центральной площадки со старым большим круглым серым фонтаном, серые лягушки - гигантские - сидят по кругу в воде и пускают вверх тонкие струи изо ртов, а в центре фонтана высокая чаша и из нее троится водяной столб, за фонтаном голубые ели, подстриженные кусты, выход на улицу, через дорогу - библиотека, ход прямо с улицы, неприметная дверь, простая вывеска... какого цвета? ну и черт с ним. Библиотекарша-латышка с желтыми волосами. "Дайте что-нибудь посмотреть" - неторопливо выкладывает из-под прилавка на прилавок стопки книг, сданных кем-то сегодня-вчера, еще не унесли на стеллажи Б1 В12 - "Вот это возьму" - спокойно откладывает, невозмутимо убирает, равнодушно записывает в формуляр: Джойс "Улисс"... ну что ты, не знаешь, что ли, я читаю Дюма и Сабатини, какой "Улисс", какой Джойс? нет, не повела бровью, записала мне в книжечку книжечку.
Конечно, я не стала ее читать, и двух страниц не осилила.
Потом в университете смогла (из вредности) несколько больше; запомнила скуку смертную да бумагу газетную.
Год назад подумала (вдруг): я не читала "Улисса"! (как же я могу при таких условиях претендовать на) поехали и купили - через алиб - то самое издание 1993 года за 200 рублей.
Две недели назад я, вздохнув, открыла роман на 548 страниц мелким шрифтом плюс 120 страниц комментариев еще более мелким шрифтом.
Полагаю, разным людям открывалось всякое при чтении "Улисса", для меня же самым удивительным открытием стало то, что я могу это читать с интересом и удовольствием.
Потому что, как оказалось, "Улисс" - это про меня. Когда мне было двадцать. Все мое тогдашнее, девяностых годов, бытие зримо и живо проносилось перед мысленным взором, фоном к романным сценам. Как узнаваемы нескончаемые, из любой позиции возникающие умствующие разговоры, это интеллектуальное сладострастие посреди задорного пьянства, и чистота юности в развратной грязи, и пылкое притяжение, непременно надо быть друг с другом, искать кого-то, найти, постоянное движение, хождение, нескончаемая одиссея. Неприкаянность.
Да, текст Джойса - как лютая художественная резьба лобзиком по граниту (каково потратить тысячу часов работы на главу, которую другой прочтет за три? "я сегодня написал восемь слов"); да, я окончательно не сторонница подобных методов. Но нельзя не признать: Джойс чудовищно реалистичен и столь же выразителен, сколь поэтичен. Эти его бронзово-золотые сирены в дублинском баре, и Навсикая на камне у моря, и плутоватый Циклоп, и старый моряк ("наша Полундра"), и блядовитая Пенелопа в потоке полусонных слов, и другие, может быть, только на минуту мелькнувшие в повествовании, они сотканные буквами сущности.
Говорят, роман Джойса сразу получил признание и статус шедевра. Полагаю, это просто из-за ошеломительного эффекта: слишком уж ни на что было не похоже. Вон, по легенде, Ахматова восемь раз перечитывала и только на восьмой ей зашло. Может быть, и многие так-то: грызли, пока не сгрызли, и в процессе убедили себя, что им понравилось. А многие так и не нашли ничего своего в этом гениально-избыточном тексте. И о-очень многие никогда не найдут. Книга, которую я купила, за почти тридцатилетнее свое существование первого читателя обрела лишь в моем лице: это стало ясно по склеившимся в типографии страницам, с 5 по 17, которые мне пришлось отрывать по мере чтения одну от другой.
Читала, скорее всего в «Иностранке», в конце 70-х, начале 80-х -
Сюжет помню кусками — писатель или художник- творческая личность, американец или англичанин, живет с женой католичкой и четырьмя детьми в бедном районе северной Италии. Видимо много пьет. Семья получает письмо из банка о том что они рискуют лишиться, так как его жена уже несколько месяцев не открывая складывала их в ящик.
У них работает очень красивая девушка из соседней деревни, в которую протагонист платонически влюблен. В какой-то момент эту девушку находят истерзанную и герой начинает искать виновника.