И упасть, опаленным звездой по имени Солнце
Вот ведь какая занятная штука, мне и в голову не приходило рассмотреть "Звезду по имени Солнце" с точки зрения вампирьей эстетики. Смотрите-ка: вечность и юная смерть, принявшие которую отчего-то не горемыки, но любимцы судьбы. Почему? Они что, получают что-то взамен той обыденности, какой живет скучное большинство? И красная красная кровь. И упасть, опаленным солнцем. Да еще эти граффити всюду "Цой жив!" Ведь сколько лет прошло, а все появляются, будто дыма без огня не бывает
Ну что за чушь, у Цоя это просто романтика, он и не дожил до волны книжного и киновампиризма. Конечно, хотя внешне эстетика самая та, а ведь были и смазливее его, и те, кто молодыми ушли, но никто не стал предметом культа, в отличие от него. Верно и впрямь что-то такое было, животный какой-то магнетизм. Тот самый, который герои "Семьи Рэдли" упорно в себе подавляют вот уже семнадцать лет. И никто не скажет, глядя на Питера и Хелен, что они не среднестатистическая, изрядно подуставшая друг от друга и от обыденности пара с двумя детьми подростками, но вовсе даже могучие вампиры.
А все потому, что однажды приняли осознанное решение не пить человеческой крови, что для вампиров означает стать как все. Ну и что? Да ничего. Кроме того, что пришлось отказаться от силы, скорости, привлекательности, умения летать и еще кое-каких, не столь зрелищных, сверхспособностей. Зато совесть их чиста, мда. И все же ведь ради детей было, чтобы воспитать их хорошими людьми. Какие дети, что за чушь? У вампиров не бывает. Вопросы к Мэтту Хейгу, которого почитываю время от времени, иногда с большим удовольствием, а иногда так - плечами пожать, как с этой книгой.
Что, нехороша? Да как сказать, скорее всего просто пришла ко мне не в то время и не в том настроении. Вот кстати о детях, тема подросткового буллинга красной нитью проходит через книги Хейга и думаю, он делает немалой важности дело, вселяя в одиноких подростков уверенность, что они не одни, что многие через подобное проходили, и все у них в результате хорошо сложилось, в то время, как звероподобным мучителям из числа бывших одноклассников прямая дорога - к заводскому конвейеру, если не вообще по тюрьмам.
Но как-то мне уже поднадоело, тем более, что здешние брат и сестра, Роуэн и Клара ощущают себя задротами единственно по причине собственной подавляемой природы, о которой знать ничего не знают, Клара так и вовсе объявила себя вегетарианкой и потихоньку угасает на морковных соках. Пока на вечеринке, отбиваясь от насильника, случайно не перегрызает ему горло - нет, чисто рефлекторно.
Вот тогда-то все и завертится. Не самое мое у Хейга, но кому-то может понравиться. и он всегда остроумен, литературоцентричен, занятен.
Ещё одна книга, которая, будучи записана в список покупок год назад по другому поводу, после приобретения в этом году неожиданно стала актуальна. Я её выбрал из-за философских проблем и образов: улетевший от арестантов орёл, каторжник, которого расковали лишь после смерти. Это очень сильные страницы, но это не Преступление и наказание, тут философия ещё стоит на втором плане после реализма.
Задумана она автором была явно на основе собственного опыта, представляя нечто вроде рассказов Шаламова или Солженицына. В этом качестве, разумеется, "Мёртвый дом" выглядит бледной тенью того кошмара, который благодарные потомки устроили в XX веке. Но получился удивительный срез общества России конца "николаевской эпохи". Характерно полное отчуждение между дворянами и прочими арестантами, которые не считают, что могут быть друг другу товарищами. И это в середине XIX века, задолго до первых революционных событий! Много внимания уделено судьбам людей, многие из которых попадали на каторгу из-за собственной забитости и беспросветности нищенского существования. Для этого автор даже сделал отступление "Акулькин муж", в форме разговора описывающее драму в личной жизни одного из заключённых. Описание каторжных порядков, не впечатляюще жестоких, всё же неминуемо проецируется на всю систему власти в Российской империи, где за чёткими инструкциями терялась любовь к ближнему, процветали самодуры и казнокрады. В таких условиях и "исправительная рота" штамповала будущих преступников, и каторга, очевидно, не отличалась в лучшую сторону.
Каков же вывод? Поразительно, но Достоевский его не высказывает открыто. Хотя вдумчивому читателю всё ясно: тюремная система и телесные наказания – безусловное зло, а бороться с неразвитостью людей, толкающему тех на преступления, эффективнее через развитие просвещения. В какой-то мере эта программа проводилась в жизнь во второй половине XIX века, но принудительная система оказалась слишком живучей… Справимся ли мы с наваждением, или в XXI веке нас ждёт её реинкарнация?
Арман Гамаш возвращается на службу после длительного отстранения. Он понижен в должности, но по-прежнему готов делать то, что умеет лучше всего - расследовать преступления. Его первым делом становится исчезновение Вивьен Годен - молодой беременной женщины, отец которой забил тревогу, подозревая, что к пропаже Вивьен мог приложить руку ее собственный муж. Вроде обычная история, однако многое в ней оказывается не тем, чем виделось на первый взгляд.
Тем временем на Квебек в целом и Три Сосны в частности надвигается весеннее наводнение, грозящее обернуться настоящей катастрофой, а в твиттере активизировались мудаковатые граждане: одни нападают на самого Гамаша, а другие - на художницу Клару Морроу из Трех Сосен.
Романы Луизы Пенни - это гармоничное сочетание классического и современного детектива. Это отсутствующая на карте канадская деревушка Три Сосны с потрясающе уютной атмосферой и интереснейшими обитателями, с которыми невозможно не сродниться. Это приятная неспешность, тонкий юмор, глубокий психологизм и манера изложения, благодаря которой повествование воспринимается как изящное кружево - каждое слово на своем месте и удовольствие от чтения обеспечено. Это запоминающиеся персонажи, каждый из которых интересен и хорош по-своему, и прекрасный главгерой - человек мудрый, хороший, но не идеальный. Детективная сторона в большинстве случаев хороша, а имеющиеся огрехи легко прощаются за все вышеперечисленные достоинства. Читать нужно обязательно по порядку, иначе многое не будет понятно.
"Очень храбрый человек" ближе классическим детективам, чем несколько предыдущих романов серии, в которых параллельно с "обычными" преступлениями активно фигурировали интриги в квебекской полиции. Здесь они тоже есть, но в куда меньшей степени.
Психологическая сторона, как всегда, хороша - тот случай, когда не просто читаешь, а погружаешься, чувствуешь, сопереживаешь. И, опять же как всегда, приятно вернуться в деревушку Три Сосны и встретиться с ее разношерстными обитателями. Правда, ярких диалогов и дружеских перепалок в этих главах на этот раз меньше, чем обычно, но в целом атмосфера та же - спокойствие, уют, доброта.
История с исчезновением женщины драматична, но весьма увлекательна. Сперва кажется, что все просто, даже слишком, ну и чего там столько страниц делать, топтаться вокруг одного и того же, что ли - ан нет, сюжет виляет туда-сюда, и в итоге мы получаем вполне неплохую разгадку.
Добротное продолжение серии.
Глядя на заглавие сего весьма солидного по объёму двухтомника, поневоле испытываешь робость. Ну как даже в такой объём впихнуть настолько такой большой материал, касающийся и государства, и общества, и культуры? Особенно такой сложной страны, как Турция? В России на родном материале схожей смелостью обладают только Борис Акунин, да недавно почивший Андрей Сахаров, со всеми вытекающими из этой смелости последствиями.
Впрочем, это издание схоже с дежурными страноведческими монографиями, которые выпускала наша АН, вроде рецензируемой мною некогда «Истории Ирана» (1977). Однако тема слегка пошире. Если монографии АН обобщали итоги региональных исследований, сводя воедино выработанные марксистским (или псевдомарксистским) методом, то перед группой Эмеледдина Ихсаноглу, главного редактора двухтомника, встала другая задача. То, что изначально задумывалось лишь как подробный справочник, стало своего рода официальной версией истории Османской Турции, взгляд на империю глазами её наследников. В своём роде «История Османской империи…» являет собой попытку преподнесения позитивного взгляда на эту уже почившею страну, с выделением плюсов и без лишнего затушевывания минусов, причём без упора на противостояние с внешним миром, чем страдает, например, государственная российская историография.
Как правило, отечественные варианты истории Турции рассматривали, во первых, политическую, во вторых – институциональную историю, с редкими вкраплениями экономической и социальной проблематики. Главные редакторы этого издания решили поступить смелее, и в первый том упаковать всё, связанное с социально-политическими вопросами, второй же, не меньший по объёму, отвести культуре и науке, чтобы более ярко показать место Турции в мировой истории. Поэтому первый том содержит краткий очерк политической истории, объёмный раздел, посвящённый экономике, солидные главы о развитии государственных институтов и управлении, праве и военной организации… И удивительно куцый раздел по социальной истории. Второй том встретит нас обширными экскурсами в историю литературы, религиозных и научных учреждений и сообществ, а также познакомит с архитектурой и каллиграфией.
Что же вышло в итоге?
С одной стороны, авторы очень стараются придерживаться изначально заданного нейтрально-позитивного образа Османской империи. Достаточно сдержанно пишут об экспансии в Малой Азии и на Балканах, сдерживают душевные порывы, описывая противостояние с Австрией и Россией, стараются выделить позитивные черты каждого периода, причём отказываясь от традиционного разделения истории по правителям, отдавая предпочтение доминирующим трендам в политике. Это безусловный плюс. Даже правление Абдул-Хамида II (1978-1909), называемый русской историографией «зулюм» (в этом двухтомнике даже не упоминается), старается быть показанным как период попыток дальнейшего реформирования и развития, засилье же европейской деловой верхушки становится в их интерпретации инструментом модернизации гаснущей империи, а не элементом капиталистической экспансии, как писали советские турковеды. Описание внешних конфликтов весьма сдержанно, европейский концерт держав не слишком демонизирован на этих страницах, причём Россия для турецких историков фигурирует исключительно как европейская страна.
Конечно, когда речь заходит о болезненных точках истории, авторская попытка нейтральности отказывает. Безусловно, такой точкой является армянский геноцид, который острой занозой вонзился в сам образ Турции, став огромным пятном на её истории. Здесь эмоции изменяют историкам: саму главу, повествующую об этих событиях, они начинают с красочных описаний террористической деятельности армян, и их преступлений против центральной власти. Сам же факт геноцида, по факту, отрицается ими, и события в Восточной Анатолии рассматриваются как «обычные полицейские меры», которые были раздуты политиками для дискредитации младотурецкого правительства, и до сих пор служит разменной картой в политических играх, а также религиозной борьбе против ислама, угнетающего христиан-армян.
Однако не армяне, как ни странно, стали для авторов монографии главным триггером. Ну вы знаете, есть в национальной исторической памяти народ, чей негативный образ постоянно противопоставляется самому себе. В России таким народом являются поляки, которые, по словам ряда историографов, всю историю гадили нашей великой Родине. Для Турции таким народом являются греки. Именно обласканные, со слов авторов монографии, греки, защищённые правом зийймия и долгое время бывшие основной частью интеллектуальной элиты империи, в один прекрасный день попросту
20 лет назад ее история потрясла всю страну. Пропавший среди ночи 6 летний ребенок через три дня сумашедших поисков был обнаружен в подземных коммуникациях водостока - предположительно ее унесло ливневым потоком. Как она выжила - Бог весть. Девочка после пережитого ужаса напрочь забыла эти три дня. Потом девочка выросла.
От другой книги Миранды, которая произвела на меня, пожалуй, более сильное впечатление, "Все пропавшие девушки", эта книга существенно отличается.
В обоих случаях рассказ идет от первого лица и сосредоточен на точке, с которой картина видна рассказчице. В обоих случаях история расскрывается перед читателем постепенно, не сразу, вырастает из мыслей героини.
Но "Пропавшие девушки" - это книга в первую очередь о семье. О том, как люди одной семьи, пусть и имеющие друг к другу старые обиды, счеты и недовольство, встают друг за друга, когда дело доходит до ВАЖНОГО.
А "Уидоу-Хилз" - это тотальный распад семьи и близких связей. История начинается с того, что героиня узнает о смерти матери, с которой она, по видимому, разорвала отношения. И когда вокруг нее начинают происходить странные вещи, корень которых, вероятно, лежит в прошлом, ей не на кого опереться - ни на семью, ни на любовника... может быть на пару друзей. А может и нет.
История, несомненно, нестандартная и ярко написаная. Зацепит ли она читателя или останется "не тем, о чем хотелось бы прочесть" - это, вероятно, зависит от личного жизненного опыта.
ПС: если кто прочел уже, поделитесь впечатлениями!
Я нож в груди майора Денисова.
Я майор Денисов.
Я Харон Семенович, воткнувший паучью лапку мне в грудь.
Я полковник с червями на лице.
Я вещество Кайдановского.
Я Кайдановский.
Оно конечно не "Я царь — я раб — я червь — я бог!", ну так ведь и автор не Державин. И не Пушкин, хотя Александр Сергеевич. И даже не, сами знаете, кто. Он вообще больше похож на Златопуста Локонса, вопреки утрированной брутальности текстов и обилию обсценной лексики в постах Твиттера, где у Александра Пелевина, к слову, немыслимое количество подписчиков.
Но тут уж, не поверю, что сочетание фамилии со статусом "русский писатель" не сыграло определенной роли. От паблисити, хотя бы и несколько скандального, и окрашенного страдательным залогом: "Вот опять меня сравнивают с ним!" - кто же в наше время откажется? И даже приписка "не Виктор" звучит почти как лермонтовское "Нет, я не Байрон, я другой", после которого только и сказать: "Ты круче, бро, когда есть ты, кому он, на фиг, нужен, тот Байрон?"
Нет, я не отношу себя к числу поклонниц, не читала его. Четыре года назад, первое упоминание об авторе совпало с весьма нелестной аттестацией романа "Здесь живу только я" от читателя, в литературном вкусе которого не сомневаюсь. После примерно то же говорили о "Четверых", и снова два человека с безупречным вкусом. Но Большая книга-2021, в лонге которой "Покров 17", не оставила выбора - надобно составлять собственное мнение.
Читаю. Недурно. Стилистически основной пласт соединение пацанской прозы раннего Прилепина времен "Патологий" с Лазарчуком; линия Великой Отечественной - лейтенантская проза не самого худшего качества. Концептуальтно и методом построения хоррор-составляющей тяготеет к сгинь-бомбе Ника Харкуэя. Схема - компьютерная стратегия с тремя непременными группировками, каждая из которых преследует свои цели. Общий пафос: страна, которую мы потеряли. Умиляет, учитывая, что рожден этот Пелевин в восемьдесят восьмом, следовательно Союз мог видеть только в кино и на картинках.
Что ж, всякий, право, имеет право, пусть цветут сто цветов, и на обломках самовластья напишем (далее по тексту, простите, Александр Сергеевич, ваш тезка лучше всего умеет писать то, что обычно пишут на заборах). А о чем вообще? Ну, два временных пласта, 1993-й, в котором, собственно, все происходит в пределах закрытого административно-территориального образования (ЗАТО) Покров 17, и 1941 село Недельное, прежде бывшее тем самым Покровом.
Есть еще линия мальчика Саши, который слушает с дедушкой по радио репортаж о штурме Белого дома в том же 1993-м. Рискну предположить - камео. К финалу все три, как водится, сплетутся, а не особо испорченный интеллектом читатель получит чудеса самопожертвования в комплекте с идиллической картинкой парада Победы 2019 в альтернативной реальности, где все живы и счастливы, а огромная прекрасная страна по-прежнему занимает шестую часть суши.
Резюмируя: Пелевин для бедных, для очень бедных, которых будет Царствие небесное. Написано бойко, динамично, таровато, с вкраплениями в прозу стихотворных строк, из них внимательный читатель может сложить готовые четырехстишия, такой поэтический фастфуд "сделай сам". Но есть одна сцена, по-настоящему сильная, мужской вальс. Вот это было круто и из-за этого мне не жаль потраченного на книгу времени.
Книга петербургской писательницы Елены Радецкой «Одинокий пастух» произвела на меня сильное впечатление. Наверное, в том числе и потому, что описывает время перестроечное и постперестроечное - время моей молодости. Прочитав роман, я вспомнила про отпуск цен при переходе к рынку, про пустые магазины, про ваучеры. Похоже, я ровесница Лизы - главной героини книги. Лиза часто испытывает те же чувства, что и я, точнее, я испытывала те же чувства (отношение матери к дочери, отношение к мужчине), что и девушка Лиза. Книга написана замечательным языком, от чтения отрываться не хочется. От своего имени Лиза рассказывает об отсутствии материнской любви в своей жизни, о любви к мужчине, о своём сыне, родившимся аутистом.
Лиза обижается, что мать никогда не называла ее зайчиком, солнышком, она завидовала тем девочкам, которые имели рядом любящую мать. При всем при этом мать Лизы считалась образцово-показательной матерью. «Она никак не способствует воспитанию во мне чувства собственного достоинства и уверенности». «Мать сама не мечтает, поэтому ничего замечательного и не случается в ее жизни. Она хочет, чтоб и я была такой же». «Я боялась маму, хотя она никогда меня и пальцем не тронула, наказывала меня молчанием и презрением».
Лиза обычно влюблялась в умных мужчин, и хотела выйти замуж за ученого. На своем филфаке она познакомилась с профессором Филиппом Александровичем, специалистом «в кечуа, который вместе с испанским является государственным языком Перу». Профессор был увлечен инками и мечтал расшифровать их письменность. Фил рассказал Лизе о расшифрованной письменности майя, и сказал, что «это сделал наш русский гений». Фил считал, что узелковое письмо инков тоже со временем прочтут. Проблема в том, что настоящих кипу сохранилось очень мало (самая большая коллекция в Берлине- 300), католики - завоеватели сожгли кипу, как шаманскую и языческую ересь. У Фила были только копии с оригинала. Фил считал, что письменность инков - кипу - можно дешифровать с помощью математики. Он занимался любимыми инками всегда и всюду, в том числе в доме отдыха ученых в Сочи, куда никогда не брал свою молодую и преданную жену. Фил, профессор, был старше Лизы на 20 лет и имел двух дочек несовершеннолетних. Мать Лизы была против этого брака, она говорила, что «надо выходить замуж за студента-заочника, политехника». Лиза не послушалась матери и союз состоялся. Я понимаю Лизу –« Кто же слушает родителей, которые никогда не ласкали тебя в детстве». Фил в процессе семейной жизни говорил ей о Мачу- Пикчу, о традициях инков, а еще позволял себя любить, одевать, и ухаживать за собой.
Лиза тоже увлеклась инками и рассказывала истории об этом народе и детям в пионерлагере, и роженицам в роддоме. Мне тоже истории эти показались интересными, и не со всеми фактами, приведенными в книге Елены Радецкой, я раньше встречалась. Лиза стеснялась своего мужа, ей казалась, что она глупая, она боялась, что надоест ему. Она спрашивала его - «Вам скучно со мной». «Мне казалось, что Фил меня разлюбит, узнав, что я сдала античную литературу, прочитав лишь учебник».
Потом Лиза забеременела, но радости не испытала, «женщины уверяют, что оттого, что ты спокойная и веселая, зависит формирование сознание ребенка, закладывается программа поведения на всю жизнь. Как то не получалось все это организовать». «Я чувствовала себя жалкой, уродливой и униженной во время беременности». Лиза не понимала тех, кто был горд и счастлив в этот период, лично у нее, беременной, была тяжелая депрессия. Она почему-то» настороженно» относилась к тому, что росло в ней, «Я его не знала, он непонятно как завелся во мне». Лично я впервые узнаю тот факт, что беременная женщина может считать себя жалкой и уродливой. И очень удивляюсь. И сочувствую Лизе.
Ребенок Дима, или Митя, родился аутистом с синдромом Саванта. Он наизусть читал Пушкина, знал, сколько строчек и сколько слов в басне, легко собирал кубик Рубика, но никогда не звал ее мамой, он вообще Лизу никак не звал, а себя называл только в третьем лице. Он не умел ходить в туалет, был агрессивен, кричал в трамвае, боялся людей, на улицу выходил только в капюшоне. Сад детский для такого ребенка был невозможен. Фил ушел в свою квартиру, и приходил домой к Лизе в основном на выходные: у себя он работал, думал про своих инков, а Лиза боролась за сына, ей помогали в воспитании ребенка мать и соседка. Лиза говорила «я бы предпочла иметь безмозглого и бездарного, но самого обычного ребёнка». Но ребенок был необычный, его поставили на учет в псих диспансер с диагнозом УО и сказали, что вряд ли Митя сам сможет себя когда-то обслуживать». « Я себя не просто не люблю, я себя презираю»- такой вывод сделала мама мальчика. Хотя врачи говорили, что никакой вины Лизы в рождении такого ребёнка нет, она все равно чувствовала себя виноватой.
Неожиданно выясняется, что Митя, увидев кипу отца, стал говорить маме, о чем она повествует.
Легкая-прелегкая книжка, просто как клубничное суфле – такую идеально цапнуть под бокал чего-нибудь пятничным вечером, а между тем – Пулитцер 2018 года, и в серединке она немножко (или множко) глубже, чем пытается казаться: Эндрю Шон Грир «Лишь».
Лишь (в оригинале Less, и я не представляю себе, сколько времени ушло на эту вот переводческую находку) – это фамилия. Артур Лишь – стареющий писатель средней известности, немного гламурный, немного нелепый, довольно одинокий человек, у которого на месте личной жизни какой-то кот Шредингера, а именно – некий юный аполлон, отношения с которым длятся несколько лет, но никакого постоянства и даже взаимной верности не предполагают. Однако же, когда упомянутый аполлон решает жениться (не на нем) и присылает Артуру приглашение на свадьбу, нашего героя накрывает экзистенциальный кризис грандиозного размаха. К нему добавляется кризис писательский: новый роман Артура не понравился даже его агенту. Не в силах выбрать между двумя унижениями – пойти или не пойти на злосчастную церемонию - Лишь устремляется по пути эскапизма: отряхнув от пыли все третьеразрядные приглашения туда и сюда, которые чудом избежали мусорной корзины, он устраивает себе писательское турне.
Гротескная завязка и легкий тон обещают комедию, и это обещание не обманывается. Мы следуем за этим обаятельным и эксцентричным литературным Паганелем в его путаном и безнадежно комичном вояже: вот Лишь рассекает пустыню на верблюде, целуется с незнакомцем на пьяной вечеринке, повреждает лодыжку, сорвавшись со своего собственного балкона, нежданно получает малоизвестную литературную премию, в качестве приглашенного профессора читает лекции на кошмарном "взволнованном" немецком и внезапно становится звездой университета – а параллельно переосмысливает собственное прошлое и настоящее, перепридумывает неудавшийся роман, прощается с первой любовью – человеком, для которого он когда-то сам был таким же аполлоном, покрытым золотой пыльцой жестокой юности, а теперь его бывший стар и умирает, и с этим ничего нельзя поделать… Рассказанная отличным, легким и изобретательным языком (которому к тому же весьма повезло с переводом), комедия положений ненавязчиво соседствует с меланхолией окончательно ушедшей молодости, а тонко разобранная изнанка писательства – с щемящей мелодрамой разбитого сердца. Пожалуй, больше всего мне нравится именно этот баланс: как повествование виртуозно лавирует в этой смеси, не сваливаясь окончательно ни в одну из ипостасей.
Ну и еще, конечно, то, как в середине книжка содержит саму себя: роман о метаниях стареющего гея, погрязшего в кризисе среднего возраста, который Лишь в некий счастливый миг додумывается сделать комедией. На самом деле, Грир в интервью рассказывал про свою книгу ровно то же самое, и эта вот рекурсия кажется мне бесконечно милой. А сама точка писательского озарения – тот миг, когда Артур отцепляет рукав льняного пиджака от заковыристой решетки балконного ограждения, и в эту секунду на него снисходит – о, это я храню в золотой коллекции духоподъемных моментов, чтобы доставать в трудную минуту!
Когда читать?
Когда хочется чего-то утешительного, чтобы пережить самую темную ночь перед рассветом, бесконечный внутренний ноябрь (ну вдруг он у вас и в апреле), нервное истощение или жаркие объятия простуды. И конечно, когда кажется, что у вас никогда, никогда не выйдет ничего путного ни с личной жизнью, ни с романом
Кому не читать?
Твердым апологетам догмата о спасительной разнополости в отношениях – вот в этом случае точно мимо. Возьмите лучше макьюэновскую «Сластену»!
Дорогой мой воображаемый друг, ты уже семь дней
все молчишь в моей голове, и в глазах темней,
и, хотя слова - не более, чем слова,
иногда мне кажется, что взорвется моя голова,
если их не будет.
Лемерт
Девочка едет на каникулы к деревенской родне. То есть, даже не к родне, а к какой-то Марининой тетке. Ты ни малейшего понятия не имеешь, что за Марина но ассоциативный ряд, помимо воли, выстраивается: "Судьба барабанщика", с той же спокойно-отстраненной приязнью герой говорит о мачехе Валентине, которая укатила на море, бросив мальчишку. Нить, что свяжет "Белую согру" с самой пронзительной горько-нежной вещью Гайдара о взрослении, протянулась, и она не обманет.
Марина, в самом деле, мачеха, даже если официально еще не в этом статусе. Женщина ее отца. И она же психолог, помогавший Жу справиться с проблемами, которые возникли в результате серьезной психологической травмы. Что, скажете не бывает: врачебная этика и всякое такое? Ну, во-первых, она ж не с пациентом в отношения вступила, просто встретились два одиночества. Во-вторых, мы с вами не на в голливудском фильме, и Женя не курс психоанализа проходила, а едва не загремела в дурку, после того, как спасатели МЧС сняли ее с края крыши двадцатиэтажного дома.
Теперь они с братом сосланы на каникулы в эту глушь. Марина считает, что ей пойдет на пользу здоровая деревенская жизнь. Без интернета, потому что здесь даже связь не ловится (без телефона тоже, если вы еще не поняли). Ну, если брат, не так плохо. Да в том-то и дело, с братом явно что-то не то, об этом начинаешь догадываться очень скоро. То есть, когда рядом с тобой кто-то, кого другие не видят, вывод напрашивается. Я было подумала, что проблема связана с потерей брата: мальчик погиб, девочка не может смириться, пытается жить за себя и за того парня.
И нет, брат-близнец оказывается воображаемым другом, а переживает Жу смерть мамы, причины которой не объясняются. Вот была молодая кокетливая женщина, любила короткие юбочки и туфельки на каблучках, постила в инстаграмме букетики, подаренные папой с зашкварными подписями: "Пусечка принес. Чмоки-чмоки". А однажды легла в больницу и не вернулась. Папа страдал, но у него работа, друзья мужская привлекательность, наконец. Жу осталась со своим горем один на один, как большинство подростков эпохи интернета, не имея навыков реального общения.
Пока молодой симпатичный вдовец глушит горе работой, дочь, предоставлена сама себе, все глубже погружаясь в омут клинической депрессии. Осложненной снами о маме, приобретающими все более жуткий характер. Кто не мечтал, расставшись с любимым человеком, увидеть его во сне? Но когда из ночи в ночь и когда во сне знаешь, что мама мертва, это кошмар.
Вот тогда и появляется брат: дерзкий, безбашенный, уверенный в себе, какой Женя никогда не бывала, цинично остроумный, готовый дать отпор любому - как способ защиты. И эта психологическая, очень хорошо, кстати, выстроенная, линия книги, на самом деле второстепенная. То есть, фоном все время будет идти тотальное одиночество героини, желание стать незаметной, даже не намек на гендерную самоидентификацию, но жгучая тоска по сильному понимающему другу, которого за неимением создаешь из себя.
Главное здесь другое. Русский север, деревня в невероятной глуши, не потемкински изукрашенная сериалами, вроде "Участка" или "Жуков-2" (были, выходит, и первые). Но и не чернушное убожество абсолютного большинства обращений современной боллитры к деревенской теме. Они живут тут: бабки, тетки, мужики. Дети, есть даже четыре выпускника деревенской школы. Без спутниковых антенн и практически без интернета, хотя подозреваю, что, если забраться с мобильником на высокое дерево, как это делает герой "Осеннего солнца" Веркина, поймать сеть можно. Вопрос в том, что в контексте книги это становится ненужным, незначительным.
Потому что с первых страниц, с момента встречи городской девочки с этими странными, говорящими по-русски и словно бы не по-русски людьми, акающими, порой заменяющими "ч" на "ц": хоцу; "щ" на "ш" "ешшо", "в" на "у" "деука" погружаешься в иной мир. Сказать, что Ирина Богатырева хорошо передает строй диалектной речи, ничего не сказать. То, что она делает с речевыми характеристиками - не мастерство даже, но возможность пить из источника живой народной речи, естественная как дыхание. Данная в сопоставлении со строем мыслей и внутренней речью жителя мегаполиса. Не в противопоставлении, а именно параллельным потоком, имеющим не меньшую ценность. Есть это, а есть то, и ни одно не должно умереть, чтобы другое жило.
И конечно, повседневный бытовой мифологизм. Предельная, до кристаллизации
Молодая женщина по имени Роуэн, сидящая в шотландской тюрьме, пишет письма некоему юристу с отчаянной просьбой о помощи - ей нужно, чтобы он представлял ее в суде, потому что ей некуда и не к кому больше обратиться. Дабы убедить почтенного джентльмена в своей невиновности, в очередном послании Роуэн излагает все с самого начала: как она нанялась няней в семью с четырьмя детьми в живописной шотландской глухомани, как безупречная семья оказалась не такой уж безупречной, а вокруг творилась какая-то чертовщина и закончилось все гибелью одного из детей и арестом Роуэн. Но если она невиновна, кто же преступник?
Начало в виде первого письма адвокату затянутое и путанное, но как только Роуэн выныривает из этого потока сознания и начинает рассказывать свою историю, становится интересно. Атмосфера хороша, происходящее смахивает на современный вариант готического романа и довольно-таки интригует, а разгадка оказывается весьма неожиданной.
Неплохой триллер.
Должна же быть на этом пляже хоть одна нимфоманка. Но как ее обнаружить? Вряд ли уместно ходить по пляжу и выспрашивать у каждой.
При случае попробую читать его еще, но первое знакомство с Томом Шарпом не назову удачным. Может быть проблема в том, что "Щупсов" он написал в возрасте восьмидесяти лет, которые вряд ли кто рискнет назвать временем творческого расцвета? А может абсурдистский юмор просто не совсем мое. Не нахожу забавным ни того, что очередная #онажемать! превращает, и без того не блещущего красотой и талантами сыночка, в совершенно затурканное создание; ни того, что папаша, утомившись смотреть на отпрыска, как две капли воды похожего на себя самого, бросается на него с ножом. Это что вообще, это зачем?
Ну встречаются неудачные браки, и даже гораздо чаще, чем идеальные, и жены оказываются всей головой ударенными о романтические бредни a-la Барбара Картленд (то есть, читает этот хлам на определенном жизненном этапе каждая женщина. не всякая после в этом признается), так что с того? Ну назвала эта гипотетическая жена ребенка Эсмондом, уж и не знаю, какие неправильные ассоциации рождает имя у британцев, не думаю, что более непристойные, чем если бы какая русскоязычная поклонница Фандорина назвала сына Эрастом. Но живут люди и не с такими именами.
Пассаж про "дитя любви" оставил в недоумении, неужто у кого-то, знающего клушу миссис Ушли (с незнакомыми она, при всех странностях, вряд ли заговаривает) возникнут подозрения в незаконнорожденности Эсмонда, довольно взглянуть на него и на отца. Странно, что за семнадцать лет никто не объяснил даме неуместность словоупотребления. Да, дети порой не оправдывают родительских ожиданий - сплошь и рядом такое случается, но вынашивать на этом основании планы убить отпрыска, после растворив в кислоте, это уж какая-то совершенная клиника, воля ваша.
И не могу понять, в каком месте смеяться. Где несчастный Ушли бежит от семьи, полагаясь на скромные накопления, сделанные тайком от супруги, да паспорт похожего на себя покойника из числа бывших клиентов банка, которым управлял? Или где он скитается по городам и весям, останавливаясь в дешевых мотелях и постепенно теряя человеческий облик? Блин, мне его жаль. Мне всех их, несчастных, неказистых, глуповатых, ничуть - вопреки говорящим фамилиям - не ушлых и не похожих на щупальца, всех их жаль.
И прибандиченного братца той тетки, что перечитала Теккерея. Ну построил свой криминальный бизнес торговли подержанными авто на угоне машин, но владельцы получали страховку, страховые компании, точно не разорятся. Однако хотел ведь помочь сестре и уберечь от свихнувшегося папаши племянника. А ему такой афронт. Нет, нехорошо это.
Единственное, что по-настоящему круто - концепция злобного матриархата Щупсов, когда девицы столь уродливы и мужеподобны, что вынуждены женить на себе мужиков силой. Хотя обыкновение удушать собственных младенцев мужеска пола как-то не вызывает живого отклика. Такого рода профанно-живодерский феминизм за пределами моего чувства смешного. Резюмируя: не сложилось у песни начало.
В многолюбии ни порока, ни заслуги. Это как трава, которая зелена, потому что зелена.
В.Розанов
Помните тест, который сетевая молва приписывает Фрейду? Вы смотрите на море, какое оно? Идете по лесу и глядите под ноги, что видите? Чайки (ваше ощущение). Табун лошадей (то же самое). Идя по пустыне находите кувшин с водой, что станете делать? Заблудились в лесу и вдруг видите домик, ваши действия. Вы в тумане, что ощущаете?
Море - жизнь, лес - обстановка в семье, чайки - ваше отношение к женщинам, кони - к мужчинам. Вода - любовь, домик в лесу - готовность к семейной жизни. Туман - смерть. В новой книге Нарине Абгарян все время говорят о море: Симон сетует в разговоре с Сильвией, что на море-то и не побывал, персонажи то и дело чувствуют его запах, хотя по всему, не должны бы в своем горном городке. А разного рода туманностей, так любимых современной литературой, не случается вовсе.
Может быть, не последняя причина нашей любви к прозе армянской писательницы, делающей лучшую на сегодняшний день русскую литературу, в том, что она пронизана жизнью. Даже когда говорит о смерти. Смертью Айинанц Симона, лучшего в Берде каменщика, все начинается. Инсульт оборвав на восьмидесятом году жизнь этого патриарха, собрал под одной крышей его былых возлюбленных.
Стойте. это как? Патриарх - значит отец семейства. что как-то не вяжется с образом ловеласа. Да ну почему, у нас тут жизнь, не разбор театральных амплуа, а в жизни нет типажей в чистом виде, все перемешано. Таким и был: отцом-дедом-прадедом, всеми уважаемым мастером, надежным другом, любителем выпить и закусить. И да, женщин любил тоже. Нет-нет, не из тех, что за каждой юбкой волочатся, ключевое слово здесь "любить", а пять любовей за восемь десятков лет жизни - это ведь не много.
"Симоном" Абгарян взламывает канон, делая это с такой деликатной уважительностью, что мы, читатели, не то, что не возмущаемся: как это возможно не "Катя-Катя-Катерина, твоя пуховая перина нас собрала в одну мишпуху", не беспутная жизнь, увенчанная закономерным итогом одинокой заброшенности, но вполне себе пристойная тризна, которую вдова покойного справляет в обществе четырех его пассий. В волосы друг другу никто не вцепляется, в глаза не плюет. И то сказать, дамам хорошо за семьдесят - возраст мудрости.
Заодно уж и развеивая миф о тяготении к определенному типажу, все женщины Симона разные. Настолько, что нарочно такого сочетания не придумаешь. Бывшая золотая медалистка, что оплатила годами в психушке брак с сыном райкомовского папы. Дурнушка, на которой красивый парень женился с досады из-за размолвки с любовницей, попрекнув однажды, что от нее пахнет коровником, вся-то и вина ее была в том, что она не та, а вот поди ж ты, на всю жизнь отбил желание приближаться к людям. Балованная куколка из хорошей семьи, она привыкла, что все всегда случается по ее желанию, да вот родить никак не могла. Дивная красавица - из очень плохой, всегда хотела рисовать, да таланта не выпало.
Каждой отсыпано горечи своей мерой, но ни одну не миновала чаша, и это мы еще не говорим о жене, которая прожила с ним жизнь, родила сыновей, заботилась, периодически закатывала феерические скандалы, любила.
Послушать их – он каждую спас. Где он там кого спасал? Сам, как мог, спасался.
"Возвращение умерших к жизни не такое уж легкое дело. Для этого нужны основательные приготовления".
Можно ли вернуться с того света? На этот вопрос пытается ответить цикл романов "Звонок", не без помощи науки, выписывая цепочки нуклеотидов ДНК прямо на страницах художественной книги второй части триллогии, которая называется "Спираль". Третья часть "Петля" превращается в научную фантастику.
Когда в процессе эволюции водные организмы стали выходить на сушу, то большинство рыб погибло, а не эволюционировало. Раковые клетки бессмертны. Что если рак - это попытка эволюции сделать нас бессмертными? Как вы уже заметили, "японский Стивен Кинг" Кодзи Судзуки любит сумасшедшие идеи фикс.
И все же, причина произошедшего заражения не была понятна сразу. Возможно, это естественное течение процесса эволюции, деления клеток. Появился вирус, который вызывает рост раковых клеток, и быстро распространился по всей земле. Он непредсказуемо поражает любые органы. Он распространяется на все виды живых существ: людей, животный и даже растения.
В процессе повествования, автор часто задается вопросами. Как устроен мир? Что находится за пределами нашей личной вселенной? Как возникла жизнь на планете Земля? Жизнь зародилась случайно, естественным путем, или ее кто-то создал? Вопросы остаются открытыми.
А какие есть российские альтернативки системы "белые победили"? А то кроме "За чертополохом" Краснова (который скорее на поржать) ничего в голову не приходит.
Интересует не "как победили", а что после.
Рискнуть и отправиться за интересным, а не за тем, в чем ты уверен.
Четвертая книга Стефана Анхема окончательно перестает быть привычным скандинавским детективом с непременной расчлененкой и прочим кровь-кишки-доброта, переходя на иной качественный уровень - саги о воине Света.
В отличие от абсолютного большинства историй с продолжением, где всякий сиквел заведомо хуже начала, романы Фабиана Риска словно бы должны были набрать оборотов, прежде, чем воссиять во славе. Тема Риска-семьянина, который стремится сохранить единство расползающихся как тараканы ближних, внезапно перестает быть утомительной и скучноватой, освещаясь сиянием миссии.
Злодеи, меж тем, не дремлют, к традиционному маньяку - здешний фаталист с обсессивно-компульсивным расстройством, добавляются шведские неонацисты, люто ненавидящие мигрантов; мигранты, активные в создании этнических преступных группировок; дебил педофил; талантливый беспринципный хакер и свой брат-полицейский - оборотень в погонах.
Впрочем, последняя линия долгоиграющая, началась в первой книге и до сих пор длится. Все компактно упаковано в элегантный сюжет. Хотя, не могу не согласиться с Игорем Князевым, страсть здешних героев к одиночным несогласованным эскападам неистребима. Вообще, значительная часть обаяния этого цикла связана с исполнителем аудиоверсии, Князев великолепен.
К огромному сожалению, в этой книге мало, практически нет датчанки полицейской Дуни Хугер, о которой мы узнаем лишь опосредованно. Что ж, есть еще один повод ждать продолжения, должна же она поквитаться с мерзавцем-шефом и побороть всемирное зло на датской части Скандинавского полуострова.
Это американская фантастика, возможно, даже Саймак.
Дети находят коробку со странными игрушками, которые работают не по физическим законам земли, разбираются с ними и уходят в другое измерение
Посоветуйте пожта качественных деревенских страшилок (желательно россыпью, а не одним большим произведением). Что-то вроде Вьюрков Бобылевой или Темной стороны российской провинции. Интересует именно российская деревня. Спасибо!
Курс адаптации рассчитан на то, чтобы помочь жителю Бешеля справиться с потенциально травмирующим фактом самого пребывания в Уль-Коме, с необходимостью не-видеть места, где прожил всю жизнь, и видеть здания, которых не замечал в течение десятилетий.
Помните, в одном из первых рассказов о Шерлоке Холмсе, Холмс говорит Ватсону, что можно смотреть, но не видеть, и именно такой способ восприятия выбирает большинство людей в большинстве обыденных ситуаций. Да вы и сами легко можете в этом убедиться. Попробуйте описать в подробностях, что видели сегодня по дороге на работу. Уверена, все сольется в неразличимый фон с одной-двумя яркими деталями: кто-то все время обгонял или дама на соседнем сиденье злоупотребила парфюмом.
Предположим, то проходная ситуация с чужими людьми, но если попытаетесь описать то, что видите изо дня в день, расположение предметов в собственной кухне или спальне, а потом сравните реальность с описанным по памяти, вас тоже ждет немало сюрпризов. Исключение составят люди, профессионально тренировавшие внимание. Так вот, в романе "Город и Город" в положении специально тренированных все. С той разницей, что навык, с детства культивируемый у жителей этих городов, несколько сложнее. Он в выборочном видении (ударение на второй слог).
Два города: Бешель и Уль-Кома делят одно и то же физическое пространство. Немного похоже на параллельные миры, но не совсем так. Или совсем не так. Это очень необычная, революционная концепция. впрочем, Чайна Мьевиль долго будет тем любезен народу, что виртуозно умеет создавать подобные.
Они разные, в них говорят на разных языках, пользуются письменностью, опирающейся в одном случае на латинский, в другом - на кириллический алфавиты. Бешель чуть отстаёт в техническом развитии, Уль-Кома опережает. Некоторые дома на бешельских улицах имеют второй выход в Уль-Кому, на дороге одновременно могут находиться уль-комские и бешельских машины. Не постоянно, на определенных участках, называемых на сленге штриховкой. Это из картографии, на картах места наиболее вероятных пересечений заштрихованы.
И вот теперь самое интересное, при случайном пересечении жители городов не должны подавать вид, что замечают друг друга. Абсолютная табуированность: нельзя видеть, слышать, взаимодействовать каким бы то ни было способом. Доведенное до совершенства искусство не замечать очевидного. Скажете, невозможно? А вот и нет, тут-то и применяется прививаемый с детства навык видеть лишь то, что тебе дозволено. Когда все развивающие игры включают элемент осознанного игнорирования очевидности, то к совершеннолетию выучиваешься делать это виртуозно и автоматически.
Да, но зачем? Пролом. Небольшое отступление, года два назад я читала эту книгу, сначала на русском, но перевод Ярпольского оказался так откровенно плох, что перешла на английский. Сегодня есть перевод Михаила Головкина, отличный по всему, жаль только Бреши (Breach в оригинале), которую здесь сменил Пролом. Даже понимаю, так сделано, чтобы совершенно исключить ассоциации с неудачным предшественником, а все же Брешь круче по звукописи и по укорененной в населении привычке произносить названия пугающих спецслужб односложной скороговоркой. Да, я привередлива.
Однако вернемся к нашим горожанам. Несмотря на то, что в обоих городах собственная законодательная и исполнительная власть, своя система судопроизводства и исполнения наказаний, в некоторых случаях - именно при нарушении запрета на несанкционированные сношения, вмешивается Пролом. Очень приблизительно, отношение к его сотрудникам и их функциям можно описать, сравнив с отношением к тайной полиции с особыми полномочиями в тоталитарном государстве.
Ужас перед ними, въевшийся до мозга костей одновременно с уверенностью в непогрешимости и их обладании неким высшим знанием, "там разберутся". Нарушил границу, даже позволив себе увидеть дома, машины, пешеходов другого города, не будучи официально в статусе туриста или командированного (который автоматически закрывает для тебя возможность видеть и взаимодействовать с родным городом) - хана тебе. Там все так идеологически поддерживается разного рода легендами о несчастных влюбленных, которые ходят по одним и тем же улицам, страдая от невозможности быть вместе, но геройски не поднимают друг на друга глаз и всяким в таком роде.
Концепция роскошна, читать стоило бы ради одной только мозговзрывающей ее, но Мьевиль талант на грани гениальности, и отменный рассказчик, одними только психологическими игрищами не ограничивается, разворачивая в этих непростых декорациях нуарный детектив. В неблагополучном районе Бешеля обнаружена убитая девушка, поначалу принятая за
Пытаюсь найти н-ф рассказ, содержание которого я помню очень отчетливо (хотя я и не уверент, что читал рассказа сам, м.б. мне кто-то его пересказал). Рассказ российский, 2000-е годы примерно, из категории "попаданцы". Короткий.
ГГ - студент или аспирант филфака, пушкинист, специализируется на Анне Керн, и просто обожает ее. Особенно его восхищает ее открытое пренебрежение общественными нормами того времени - свободная любовь почище Коллонтай, многочисленные любовники, как правило, очень интересные люди, отвержение нелюбимого старика-мужа, за которого ее выдали в 16 лет, и полный уход от него в возрасте 27 лет. Особенно его вдохновляет ее неожиданная страстная любовь, уже в 36 лет, к юному офицеру на 20 лет младше - нечто выходящее уже вообще за все возможные рамки тогдашней морали - и замужество, которое лишило ее шикарной генеральской пенсии (тупой генерал наконец умер). И как они с молодым мужем еле сводили концы с концами - хотя могли остаться любовниками и жить на ее пенсию, и как она в конце жизни продавала по одному письма Пушкина и они на это жили.
Аспирант каждое лето ездит в Пушкинский заповедник, работает там гидом, историю Михайловского знает буквально до месяца. И вот, как-то в очередной заезд, он решает прогуляться, берет рюкзачок с кофе и бутербродами, и отправляется пешком в Тригорское, где живала его любимая Керн, благо всего 3 км ходу. Но не успев отойти от усадьбы, спотыкается о корень и стукается головой. Очнувшись, он замечает, что лес не тот, и усадебное здание другое. Будучи знатоком истории, он видит, что в доме нет какой-то пристройки, которую приделали в 1826 году, но уже прорублена аллея, которой не было в 1824-ом. Т.е. как раз сейчас в Тригорском находится его кумир. И он, не долго думая, отправляется туда.
Приходит - и точно! А.П. сидит на скамейке перед домом и читает книжку. Потеряв от восторга способность соображать, он, как был, в джинсах и ветровке, начинает ей молоть что-то типа того, что, вот, мол, она сидит тут и не знает, что стихотворение, которой ей посвятил сосед, станет самым знаменитым образцом любовной лирики, и дети его буду читать в школе, и что ученые будушего (имея в виду себя) будут изучать ее жизнь, и будут называть ее "женщиной 21-го столетия, родившейся не в том веке".
Она его спокойно слушает, а когда он выговорился, вдруг спрашивает - а вы в каком году родились, молодой человек? Он сходу ляпает что-то типа "в 1990-м", и с ужасом смотрит на нее. А она кивает головой и замечает - "ну да, на 30 лет старше меня. У вас антибиотики, или хотя бы аспирин в рюкзаке не завалялись? Впрочем, что я - пойдемте лучше в дом чай пить..."
Вот такой рассказ. Может он вообще не опубликован нигде, потому что ни в одном списке литературы про попаданцев его нет.
Фантастические истории в серых холщовых переплетах "Антологии" были любимыми книгами в юности.
Однажды я прочитала рассказ или повесть (где-то есть общество, которое помогает восстановить название и автора книги, они бы мне пригодились), которая, кажется, называлась "Театр".
Команда астронавтов из одиннадцати человек (точно не помню цифру) прилетела на новую планету и занялась изучением возможности её освоения. Исследования заняли несколько лет, люди выполняли рутинную, нужную работу, и потихоньку сходили с ума от окружения из одних и тех же лиц. И тогда они придумали игру в театр, где каждый проецировал силой мысли какой-то фантастический образ на большой экран. Никто не знал точно, кто есть кто в этой игре. Только хорошо помню, что там были образы и Красной шапочки, и Серого волка и других сказочных героев. Сюжет сочинялся на ходу участниками спектакля каждый вечер. При этом, повторяю, никто не знал, кто стоит за тем или иным виртуальным героем. Эти вечера давали возможность участникам выплеснуть эмоции, сыграть другую роль, высказать проблему.
Но однажды на борту корабля случилось убийство, никто не знал ни убийцу, ни причину преступления. Потому, собираясь вечером на очередной спектакль, с замиранием сердца они поняли, что узнают сейчас, какой образ использовал убитый, ведь на экране появится на одного участника меньше. Команда начала спектакль, на экране появились виртуальные герои представления, и все с ужасом поняли, что их одиннадцать... Придуманный образ стал жить своей жизнью независимо от своего создателя.