Встретимся там, где нет тьмы
Это был восемьдесят четвертый. До Горбачева и Перестройки оставался год, андроповское закручивание гаек с повышением трудовой дисциплины и рейдами по магазинам: "Почему не на работе в разгар рабочего дня? Пройдемте-ка," - осталось позади со смертью генсека. Забавно, но год, вынесенный в заглавие самой известной и одной из самых мрачных антиутопий, в реальности Союза оказался возвращением к скучному, сытому, довольно безопасному застою. Вот разве мелиорация. Идеи орошения засушливых земель и осушения заболоченных могли бы стать в стране основополагающими на ближайшие лет тридцать, не помри мелиоратор Черненко в начале следующего восемьдесят пятого и не начнись совсем другая история.
Однако тогда мы и помыслить не могли ни о чем подобном, мой сосед троечник, стараниями дальновидного папы, поступил после восьмого класса в мелиорационный техникум, где неожиданно для всех заблистал в учебе. Сама я училась в седьмом классе, занималась подводным плаванием, и, читая "Советский экран", наткнулась на статью о фильме "Класс-84" об ужасах американской муниципальной школы и всяком таком. Автор, блистая эрудицией и приобщенностью к горним сферам, вопрошал: "Вы, конечно, понимаете, что дата в названии не случайно созвучна роману Оруэлла?"
Мы в моем лице, конечно, ничего такого не поняли, но страстно возжелали прочесть помянутую книгу, а тут и перестройка кстати подоспела. В общем, лет через пять мечта сбылась. И ничего. Сборник: "Мы" Замятина, "О, дивный новый мир" Хаксли и вожделенный роман. Для классики плоский, для антиутопии бессобытийный, а для Оруэлла, н-ну, "Скотный двор" у него люблю больше. Так "1984" и числился у меня по разряду тоталитарной мути, профинансированной ФБР ("Сластена" Макьюэна пропагандирует эту версию).
Но времена меняются, вышел новый перевод книги от Дмитрия Шепелева, одного из самых интересных сегодня переводчиков, за работами которого стараюсь следить. Пришло время перечитать, вот подарило же прошлогоднее переслушивание Хаксли совсем другую книгу,чем та, что помнилась из времен девичества: глубокую. серьезную, интеллектуально богатую. И нет, к сожалению снова нет. Роман так и остался плоским, бессобытийным, бесконечно далеким от реальности.
Понимаю, что будь герои симпатичнее, а любовь их более романтичной (бесконечной, верной, вечной), мнение мое могло бы быть иным. Вопреки способности к оценке текстов, развитой мильеном прочитанных книг. Понимаю, а все ж поделать ничего не могу. Уинстон, такой нарочито реалистичный: "Мне тридцать девять лет, я женат и не могу избавиться от этого, у меня варикозные вены и пять стальных зубов" - чудовищно нереален в мотивациях.
Смотрите, живет себе мужик такой полурастительной жизнью в этой своей пропахшей гнилой капустой клети, и вдруг на него обрушивается любовь к молодой красивой девушке. Роман с Джулией для Уинстона вроде джек-пота в национальной лотерее. Требующий, к тому же, постоянной конспирации. Если тебе не хватало сильных ощущений - то вот они: запретная связь, опасность, самооценка до небес. И что делает наш герой? Ищет встречи с О'Брайеном и вступления в Братство.
Риски возрастают на порядок, а тебе уже есть, что терять, и ты сунешь голову в петлю всего лишь в надежде встретить единомышленника в высокопоставленном партийце? Вы серьезно? С Джулией примерно та же история. С какого перепуга красотке и скрытой диссидентке, которая отлично сознает свои достоинства и умело ими пользуется, с чего ей влюбляться в такого невзрачного мужичонку? Только не говорите про "любовь зла", на деле всякое различие разъединяет, а подобие стремится к подобию.
Романный олигархический тоталитаризм бесконечно далек от реальности. Где ж набрать столько наблюдающих от лица Большого Брата? Наши гаджеты, конечно, присматривают за нами, судя по контекстной рекламе, но без способности оценки - судя по тому. что мне предлагают автомобиль Ягуар и любовные романы. И вообще, все это слишком безнадежно, а без надежды человек не может. В целом ощущение от величайшей антиутопии времен и народов "могло быть хуже".
А что же перевод? Хорош, некоторые отличия от канонического варианта Голышева и менее известного - Бершидского, который тоже просмотрела. "Большой Брат" Шепелева более органично ложится на восприятие, чем "Старший Брат" Голышева, но "речекряк" кажется мне больше похожим на советский "одобрямс", чем "гусояз" нового перевода. Более аутентичен говор пролов, с передачей лексических особенностей речи социальных низов Дмитрий вообще хорош (вспомним хотя бы "Кто они Такие?"), в
Приветствую участников сообщества. Очень люблю прозу писателей Прибалтики — хотелось бы услышать рекомендации ваших любимых книг из этой области, если такие есть. Нравятся романы и повести в "жизненном" жанре, о жизни как она есть, о любви, о взаимоотношениях, семье, людях, переживаниях. Среди моих фаворитов пока Эмэ Бээкман, чаще всего пишущая о женских судьбах. Благодарю заранее.
Клэр вышла за Саймона, когда ее дочери Мелоди было десять. Спустя несколько лет Мэлоди утонула, и Клэр обвинила в этом Саймона. Не в том, что он не предотвратил несчастный случай, нет, Клэр убеждена, что Саймон совращал ее дочь, свою падчерицу, что и послужило причиной гибели девочки.
Доказать, разумеется, ничего не выходит, так что пара просто разводится, но Клэр продолжает следить за жизнью своего бывшего.
Известие о его помолвке повергает ее в ужас, потому что у невесты Саймона - вот совпадение, а! - десятилетняя дочка.
Для Клэр очевидно, что он задумал повторить старую схему и его новая падчерицей оказалась под угрозой. Женщина пытается что-то предпринять, предупредить его невесту, но кому легче поверить: респектабельному и обаятельному жениху или его чокнутой бывшей, так и не пришедшей в себя после трагедии? Но Клэр не оставляет попыток.
Слоан Уилсон - бывшая полицейская, ныне трудится, подчищая за богатыми и знаменитыми, дабы они не попались, совершив что-то... опрометчивое. Есть деньги и нужно что-нибудь замять - вам к Слоан. Никаких угроз и запугиваний - у этой женщины талант улаживать дело миром и деньгами клиента. И вот Саймон нанимает ее, дабы утихомирить Клэр, что приводит к неожиданным последствиям.
Повествование идет попеременно от лица двух героинь, в их рассказах перемешаны факты и ощущения, текущие события и воспоминания, то бишь психологическая сторона доминирует. Неспешное повествование увлекает, сначалп мы видим нынешнюю жизнь Клэр, окрашенную болью от потери и вины, узнаем ее прошлое, а дальше в рассказ включается Слоан. Главы от ее лица более детективные, и основное развитие сюжета происходит преимущественно в них, включая пару любопытных поворотов. Концовка неожиданная, но вызывает некие сомнения.
Довольно занятно, и несмотря на неспешность, читается легко.
Нельзя без картинок, все любят картинки, а то иначе читать устанешь.
"Ужас в Ред-Хуке"
Потому что нельзя вот так просто взять и перестать читать Алана Мура. Это сейчас к тому, что графические романы настолько "не мое", насколько вообще возможно. Гейманов The Sandman на протяжении пары недель служил отличным снотворным, пока не бросила, едва одолев две трети. Blacksad, читаный по игровому квесту, очаровал дивной картинкой с кото-людьми и нуаром, но продолжить знакомство желания не возникло. Была еще манга про крестовый поход детей, занятная, однако монохромная эстетика вкупе с содержательной скудостью скорее утомила, чем понравилась.
Читая-слушая "Иерусалим", поняла что не могу ограничиться одной книгой писателя, и отчего не взглянуть параллельно на какой-то из его комиксов? Это же всего лишь картинки, много времени/внимания не потребует. Как я ошибалась. На четыре дня залипла в этой истории, которая, к слову сказать, оказалась довольно объемной, пятьсот двадцать страниц. Страницы графического романа считаются не так, как у текста: на каждой четыре-пять полноразмерных кадров, включающих действие, разговоры персонажей, которые нужно вычитывать из пузыря над головой, а поскольку "Провиденс" роман не только про ужасы и извращенный секс, но также и литературоведческий, то диалоги достаточно непростые.
И еще, отбивкой между дюжиной глав, объемные куски рукописного текста, дорожные заметки героя. Достаточно разборчивые, но в сравнении с привычным печатным текстом, ужасно некомфортные в чтении. А оторваться, не дочитав все двенадцать глав (и восхитительные комментарии переводчика Алексея Мальского) не было никакой человеческой возможности. Потому что оказалось безумно интересно. Эти четыре дня ощущала себя пушкинским скупым рыцарем: "Как молодой повеса ждет свиданья с какой-нибудь развратницей лукавой..."
"Провиденс" взял четыре года писательского труда, выходя на протяжении двух лет отдельными выпусками. Описывает приключения и путешествия в 1919-м году молодого репортера "Нью-Йорк Геральд" Роберта Блэйка, о котором нужно знать, что он: 1. мечтает стать настоящим писателем и прославиться; 2. гей и скрывает это по понятным причинам; 3. еврей чего тоже не стремится афишировать по не менее понятным; 4. тяжело переживает самоубийство своего партнера (которого зовет Лили и сначала читатель убежден, что речь о девушке, глубокий реверанс переводчику, в английском нет склонения по родам, но ему удается держать интригу буквально до финала - ты как-бы догадываешься о принадлежности героя к гей-сообществу, но все время сомневаешься.)
Так вот, причиной самоубийства Лили предположительно стал с разрыв с Блейком, но не исключено, что подтолкнула к нему книга "Sous le Monde". Объясняю, городская легенда, развившаяся во времена интернета до ролика, посмотрев который сойдешь с ума или совершишь суицид, эта легенда восходит к роману Роберта Чемберса "Король в желтом" (кто любит Кинга не может не знать об этой книге, упоминания о ней лейтмотив его творчества).
Редакционное задание разузнать побольше о загадочной книге в сочетании с одиночеством и чувством вины, подталкивает героя к решению написать роман-расследование, возможно разоблачение с эзотерическими и конспирологическими мотивами, которые так любит читающая публика. У него есть талант, амбиции, кое-что отложено на черный день, а хвост истории который он ухватил, обещает возможность яркой писательской карьеры. Роберт начинает расследование.
В ходе которого, в тех самые двенадцати эпизодах, ему придется столкнуться не только с развернутой лавкрафтианой, поданной так, что не оторваться - между нами говоря, Говард наш Лавкрафт смертельно ведь скучен, а кричащие на каждом углу о своей любви к создателю Ктулху адепты скорее знакомы с ним именно по муровскому переложению. У Алан Мура потрясающая, немыслимая способность сделать из замшелого материала мегатонную бомбу.
Лавкрафт невероятно крут как генератор идей, но между умением породить тему и облечь в удобочитаемую форму пропасть, которой он не одолел. "Провиденс" справляется с этим безупречно, у меня реально, пока читала, случался мороз по коже и рудиментарные волоски вдоль позвоночника вздыбливались (аналог "шерсти дыбом" наших отдаленных предков). И всякую свободную минуту сбегала к этой книге, право, как в
Отдыхающий за решеткой серийный убийца по имени Эдди Кэл обзавелся подражателем - неизвестный лиходей по непонятной причине принял его маньячества близко к сердцу и теперь убивает семейные пары так же, как делал это Кэл. ФБР в расследовании не особо-то преуспело, поэтому просит бывшую жену Кэла, федерального прокурора и по совместительству психолога-криминолога Джессику Ярдли, подключиться к расследованию. А заодно и побеседовать с отставным муженьком, а ну как он по старой памяти согласится поделиться с ней соображениями насчет личности имитатора. Джессика, с одной стороны, мечтает забыть брак с Кэлом, как страшный сон, а с другой - чувствует вину за то, что не догадалась, что за фрукт ее Эдди и не остановила его. Второе перевешивает и она включается в расследование, не представляя, куда оно ее приведет.
Сначала о плюсах. События развиваются быстро, кровавые подробности имеются, но без избытка. Расследование расписано обстоятельно - тут вам и внимание к криминалистическим деталям, и профайлерские штучки, и старая добрая полицейская работа.
В середине романа выясняется личность некоей злодейской персоны, и возникает логичный вопрос "а дальше-то что? " А дальше начинается юридический триллер, тоже неплохой, как и концовка.
Из минусов назову нехватку жизни в некоторых персонажах. Ни в Джессике, ни в Эдди Кэле нет никакой особенной изюминки, обаяния, пусть даже своеобразного, хотя уж из такой творческой персоны, как художник-скульптор-маньяк можно было немало выжать. Ну зато их юная дочь вышла вполне занятной, и некая хитрозадая злодейская персона тоже неплоха.
Также хорошо бы добавить психологизма, потому что без него тему "жена маньяка" качественно не раскрыть, вот и у автора получилось довольно поверхностно, а тема-то чертовски перспективная.
Но в целом интересный маньячный триллер.
Очень интересная книжка, фэнтези - вымышленный мир с восточным колоритом.
Устройство общества любопытное: исходно патриархальное общество на переломе: из-за потерей в серии тяжелых войн, закончившихся лет за 10 до начала книги, статус женщин резко продвинулся, было принято решение официально разрешить ситуацию, в которой женщины стали заниматься ремеслом наравне с мужчинами за недостатком последних. С другой стороны, это по прежнему клановое иерархическое общество, где долг перед семьей стоит много выше, чем в современном. Один из сюжетов: сестра продает себя в рабство ради лечения и обучения брата (и лишь удачным стечением событий это не приносит ей беды), и это воспринимается, как деяние высокой доблести, но при том нормативное.
Книга начинается с заседания государственного совета, где правитель принимает важное для государства решение.
Потом нас переносят на два года вперед, где в провинциальном городе упарившаяся городская стража решает спуститься к реке немного отдохнуть - и внезапно обнаруживает утопленника. Hачинается расследование: что случилось, кто виноват, и как это связано с другими странными событиями в городе.
История состоит из множества других, сюжет развлетвляется на события прошлого и боковые ответвления. Ближе к концу все это собирается в один узор и становится ясно, что произошло.
Книжка светлая, в общем и в целом это скорее общество, где прошел положительный отбор, а не отрицательный (видимо из-за удачи с политикой управления последних поколений): человеку скорее выгоднее быть приличным, чем наоборот.
Рекомендую.
– Мы с леди Хардкасл гуляли в Коум-Вудс и обнаружили висящего на старом дубе мужчину.
– Мертвого?
"Нет, – подумала я с издевкой, – он находился в добром здравии, несмотря на веревку у него на шее. Лицо у него посинело, а дыхание немножко… отсутствовало, но в целом, учитывая обстоятельства, он выглядел ужасно хорошо"
Полку иронического детектива прибыло. На сей раз это приятный английский джентльмен с лаконичным именем Т.Е. Кинси (почти Т.С.Элиот, только без расшифровки начальных литер) и полным отсутствием каких бы то ни было дополнительных сведений, типа: "обо мне лучше всего скажут мои книги".
Что ж, позиция, достойная уважения, а книг он успел написать достаточно: семь про леди Хардкастл и две про Диззи Хейдж. Нормально, Дарья Донцова тоже в свое время прибавила к Даше Васильевой Евлампию Романову, Виолу Тараканову и Ивана Подушкина. И читают люди до сих пор. И я читала, пока физически не затошнило от ее книг, теперь если и захочу новых Дашуткиных похождений почитать, не выйдет - рвотный рефлекс. Но то все сантименты, вернемся к нашей леди.
Итак, начало ХХ века, леди Элеонора Хардкасл прибывает в снятый ею дом в английской сельской глуши, намереваясь отдохнуть душой и телом от треволнений, выпавших на ее долю в Китае. На их долю, потому что во всех странствиях благородную даму сопровождает преданная служанка Флоренс Армстронг, дочь цирковых артистов, с младых ногтей впитавшая дух кочевой свободы и равенства, что не мешает ей проявлять в отношении хозяйки искренний пиетет.
И то сказать, леди заслуживает уважения. Одна из первых женщин - выпускниц Кембриджа, да не какого-то гуманитарного, а технического факультета. Подлинно аристократические манеры сочетаются в ней с острым аналитическим умом, привлекательной внешностью, немалым капиталом и активной жизненной позицией.
А как учат нас азы иронического детектива, стоит подобной паре персонажей появиться в каком-нибудь месте, как не замедлят явиться преступления, которые им придется расследовать к вящему читательскому удовольствию. "Тихая сельская жизнь" не обманет ожиданий, в придачу к двум убийством и похищению драгоценностей, одарив нас атмосферой Доброй Старой Англии, где об ужасах Мировой войны еще не подозревают, а "Правь, Британия, морями" не утеряло актуальности.
И сделает это не без изящества. Героини обаятельны, архетипический образ пары Холмс-Ватсон удачно накладывается на дуэт, одновременно удовлетворяя консерватизму и феминистской повестке. Преступления срежессированы так, что вряд ли способны обмануть даже известную ментальной скудостью английскую полицию начала прошлого века, а преступником оказывается тот из персонажей, который с самого начала казался наименее симпатичным, но здесь не это главное.
Важнее погружение в ностальгические времена стабильности и незыблемого жизненного уклада, а также постмодернистский оммаж всем великим сыщикам эпохи: от Дюпена и Отца Брауна до мисс Марпл с Эркюлем Пуаро. Ну и торжество справедливости, поверженное зло, оркестр, урежьте туш!.
Это и есть реальность – мельтешение иллюзий, воспоминаний, страхов, идей и гаданий, неумолчное в шести миллиардах умов.
В книжном море много всякой рыбы и зверя: ходят косяками сорной макрели блестящие и бестолковые любовные романы с разного рода ромфантом; раздуваются пузырями, влекут экзотической раскраской детективы; шевелят щупальцами мрачные антиутопии; и выстреливают чернильные облака каракатицы хорроров. Дружелюбные дельфины по-настоящему хороших книг помогают утопающему в одиночестве или депрессии, и есть еще киты: громадные, прекрасные, непонятные.
Помните, у Блока: "Старушонка убивается, плачет, никак не поймет, что значит. Зачем такой плакат, такой огромный лоскут. Сколько бы вышло портянок для ребят!" Так вот, этот роман кит, а исходя из библейских коннотаций названия, содержания и объема (тыща триста пятьдесят страниц на бумаге, две тысячи - в литресовской читалке) - Левиафан. И наверно да, мяса, жира, китового уса, драгоценной амбры можно было бы добыть на сотню, а то и тысячу комиксов, но Алан Мур, именно графическими романами создавший себе репутацию культового автора, на сей раз отдал приоритет слову.
Нет, прежде я его не читала, даже "V - значит вендетта", которую все, кто есть кто-то давно знают. Ну, потому что я не по комиксам, пыталась полюбить - не вышло. Вот и теперь взяла "Провиденс", ну картинки, ну лавкрафтиана, ну завуалированная гомоэротика и нуар. Для общего развития и галочки "смотрено" пойдет, но ни уму, ни сердцу. С "Иерусалимом" в точности наоборот: тугая плоть текста раскрывается мириадами смыслов, это удивительно, грустно, забавно, смешно, страшно, и стилистически чистое наслаждение. Нужно только уметь взять.
И не то, чтобы роман требовал особенно подготовленного читателя, хотя эрудиция приветствуется, ею, как каши маслом, никакого чтения не испортишь. Но на самом деле история никакая не запредельно сложная, к этим дверям просто нужны ключи, которые я могу вам дать. Давайте по порядку, начнем с начала и будем двигаться в сторону финала. Необходимое предуведомление: место действия - Нортгемптон, родной город Мура в сердце Англии, он же символический Иерусалим, не потому, что так захотела задняя левая нога автора, а потому, что это древняя столица страны, и потому что здесь храм, построенный по образу и подобию Храма Соломона, куда принесена монахом по имени Петр из сарацинских земель данная ангелом святыня.
В книге пять частей, три основных, послелюдия и "Прелюдия. Неоконченный труд", с нее и начнем. В Нортгемптоне, в неблагополучном районе Боро открывается выставка местной художницы Альмы Уоррен, которой удалось добиться относительной известности и финансового благополучия. Что-то подсказывает мне, что в монструозно огромной андрогинной пофигистке и ниспровергательнице основ Альме автор в немалой степени вывел себя самого. А выставка, кропотливо воссоздающая родной Боро в мельчайших подробностях - не что иное, как путеводитель и краткое содержание "Иерусалима", тридцать картин которой иллюстрируют тридцать глав книги.
Семья Альмы и ее младшего брата Мика в родстве и свойстве со многими заметными городскими персонажами, в частности с кланом Вернеллов, равно известным талантами и сумасшествием. "Прелюдия" отчасти разворачивает перед читателем спутанную, всю в узелках, сеть этих сплетений, которой прекрасной тканью ну никак не назовешь. Но прочна, что да, то есть. Пока младший брат художницы, сорокадевятилетний Мик, не обладающий ни ее талантами, ни амбициозностью, идет на выставку, мы имеем возможность понять, что сквозь ячейки сети истории, которую предстоит узнать, то и дело станут проваливаться персонажи из иных времен и реальностей.
"Книга первая. Боро" в сути одиннадцать глав интерлюдии, знакомящей с этой развернутой во времени мультивселенной, где живописец реставратор во время работы над храмовой фреской переживает эпифанию и сходит с ума,. Девушка из числа его отдаленных потомков, проститутка на креке, фанатка принцессы Дианы и Джека Потрошителя (да, бывают странные сближенья) попадает в смертельно опасную ситуацию. Призрак некогда жившего здесь гуляки и развратника проживает тысячный день сурка с адюльтером, попутно добывая спелый плод Пака - высшее растение, которым питаются призраки: пищиткогда вырываешь, а на шляпке барельеф дюжины сросшихся головами нагих феечек во всех анатомических и красочных подробностях.
Безработный мальчишка актер грезит славой, попутно обдумывая, как откосить от призыва на Первую Мировую. Монах семисотого года AD завершает подвиг веры, донеся святыню до строящегося храма, Трехлетний мальчишка, тот самый Мик, что в 2006-м идет на выставку, едва
В горах некоей норвежской глухомани произошёл оползень, снесший пару зданий заброшенного поселка и вытащивший на свет божий скелет юноши, судя по следам на костях, явно убитого. Местные полицейские начинают расследование, однако тело пролежало в земле пятьдесят лет, и раскрыть тайны прошлого оказывается очень непросто.
События развиваются неторопливо, расследование смешивается с эпизодами о частной жизни персонажей, детективная сторона завязана на старых тайнах, она довольно запутанная и интересная. Хороши декорации: Северная Норвегия, фьорды, скалы, шторма и ураганы, заброшенный поселок... А вот атмосфера получилась чрезмерно мрачной, и не тем приятный триллерным мрачняком, который щекочет нервы, а отдающим какой-то беспросветностью. Вероятно, из-за того, что автор делает акцент на жертвах, а это всегда драматично, плюс традиционная скандинавская сумрачность.
В целом интересно, если настроиться на неспешное повествование.
Когда мужик не Блюхера,
И не милорда глупого -
Белинского и Гоголя
С базара понесет.
Датский заглавия никак не связан с тенью отца, памятником русалочке и прочими занимательными вещами скандинавской страны. Вовсе даже к ней не имеет отношения (как, впрочем, и у Окуджавы) . А имеет к обычаю отмечать знаменательные даты, вроде юбилеев, статьями о виновниках торжеств. Которых (статей) за годы сотрудничества с "Известиями" у Дмитрия Быкова накопилось изрядно. Сборник составляют "датские" колонки, в разное время опубликованные в этой газете.
Хорошо, что не стала читать вторую часть "Календаря" тотчас после первой, дала время книге отлежаться, а впечатлению отстояться, зато могу с определенностью сказать, что продолжение не уступает началу. Единой концепции нет, как и в случае первого Календаря, знаете такого: здесь только о литературе, а там о политике, о науке или об искусстве. Единственная форма структурирования - течение календарного года, от января к декабрю.
Больше семи десятков статей при достаточно компактном объеме книги - чуть больше трехсот страниц, в среднем текст страницы на четыре. Можно читать подряд, а можно растянуть надолго, пробегая очередной глазами, как в прежние времена реверс сорванного календарного листка. Обидно, что рассказать об отдельных безумно интересных статьях, не получится, только общее впечатление, абрис, контур.
И все же, в отчаянной попытке удержать ускользающее, пройду по содержанию, уделяя несколько слов тому, что показалось наиболее интересным. "Горе ума" о Грибоедове и о том, что ум не живет в вакууме, набрасываясь по-щенячьи даже на самого неподходящего собеседника, за неимением лучшего. "Опыт о сдвиге" Высоцкий в мучительной раздвоенности между тем, чтобы быть плоть от плоти советскиv (совейским - свойским, своим) и невозможностью отменить собственный культурно-ментальный багаж, знание о реальности как она есть.
"Потеря кормильца" на смерть Ильи Кормильцева, пронзительное как плач. И, блин, "Я хочу быть с тобой" написана, оказывается, в те пятнадцать минут, что он ждал свою девушку, которая опаздывала на встречу. "Лесковское одеяло" живи как перекати-поле, стань очарованным странником, делай бесполезное, к чему душа твоя лежит. Такова жизнь в России по Лескову. "Онегин как бренд" очаровательный оммаж роману в стихах и "лишним людям". Считали подражанием Байрону, и кто нынче читает того лорда, а Онегин весь на цитаты разобран, хотя бы только на русскоязычном пространстве.
"Даешь Гомера" о Джамбуле Джабаеве и о великом национальном эпосе, которые нужно было бы создать коллективными усилиями акына и переводчиков, даже если материала не хватало. "Минидернизация" отличный скетч о феминизме и мини-юбках, как в сути антисекс-одежде, замене действия декларацией. "Господи, мы у костра" дивное о Фазиле Искандере, сделавшем период государственной опалы временем свободного творчества. И чудесное "Мравалжамиер, батоно Шалва" о Шалве Амонашвили, одном из моих героев, великом учителе, и о том, почему педагоги-новаторы всегда будут штучным товаром
"Путем улитки" про мою любимую вещь у Стругацких, которую сами АБС, оказывается, тоже ценили больше прочих. "Агент Грин" на смерть Грэма Грина, вот не знала, что он был религиозен, хотя о чем я, этого нельзя не почувствовать, зная его книги. "Декаденты и диссиденты" о Бодлере и "Цветах зла", любопытное со/ противопоставление его Некрасову, и да, я тоже думаю, хорошо, что у русской поэзии такого гения не было.
"Нерусский телеграф" офигительно интересная биографическая статья о Сэмюэле Морзе. "Похождения бравого солдата Гашека во время Третьей Мировой войны" - кто, как я читал в свое время Швейка по кругу, тот оценит. И бесспорную связь с "Уловкой 22", и может еще потому мне так полюбился "Календарь 2", что открывает его "Резиновая пята" о Джеке Лондоне и его "Смирительной рубашке", которая вытянула меня из затяжной депрессии начала взросления, в процессе которой Швейком нон-стоп спасалась.
"Барышни и хулиганы" интересное исследование трансформации образа дворового хулигана в советской литературе. "Свято место" о Пушкине в Михайловском, с его скудным, едва не на грани нищеты, бытом и, ну, в общем, когда б вы знали, из какого сора... White Spirit о нелепом и абсурдном, на поверхностный взгляд, обращении Конан-Дойла в конце жизни к спиритизму.
Это современная проза - нехитрая, но довольно занимательная история.
2018 год. Нейт жаждет переехать в пригород, в особнячок, построенный в начале сороковых. Лужайка перед домом, тишина и все соседи друг друга знают. Его жена Элис - горожанка до мозга костей, очень привязанная к их маленькой квартирке на Манхэттене, и вся эта затея ей поперек горла. Но ради Нейта, а также в свете надавней потери работы, она соглашается.
Спустя несколько дней после переезда, Элис натыкается в подвале на поваренную книгу Нелли М"eрдок - женщины, жившей тут в пятидесятые - а затем ей в руки попадает стопка писем Нелли, благодаря которым можно узнать ее историю.
1950-е годы, тот же самый дом. Нелли - идеальная жена во всех отношениях: потрясающе готовит, у нее безупречно чистый дом и великолепный сад, она привлекательна и ухожена. Однако, как и у Элис, в жизни у нее не все гладко, есть и проблемы, и секреты.
Каждая глава предваряется либо любопытными цитатами из старых пособий для хороших жен, либо кулинарными рецептами - интересный штрих.
Признаться, я спец по триллерам, а не таким романам, так что сравнивать особо не с чем, однако могу сказать, что читается книга легко, в сюжете ничего особо заковыристого нет, но все же он увлекает, и если вы любите такие истории, о женских судьбах и трудностях, то почему бы и не прочесть. Бедолага Нелли вызывает сочувствие, и в свете ее проблем неурядицы Элис (которые она исправно сама себе создает) не особо-то впечатляют. Правда, концовка истории Элис какая-то невнятная, ни то, ни с"e, развязка линии с Нелли получилась интереснее.
Простенько, но неплохо.
Ты слишком умная и слишком тихая для того, чтобы тебя кто-нибудь понимал.
Готическая сказка вышла из Гофмана, как русская литература из гоголевской "Шинели", а американская из "Приключений Гекльбери Финна". То есть, Лавкрафт, Мейчен и Кэрролл отметятся отголосками в любой истории, стоящей внимания, как без них? Но тон задает он, маленький чиновник, пьяница, подкаблучник, гений. И Нил Гейман, как никто другой в современной литературе испытывает на себе его влияние
Лет пятнадцать назад купила дочери странную книжку в черной обложке, до нас тогда докатилась мода оформлять детские книги не в привычном стиле глазастых зайчиков и белочек, а вот так, пугающе, мрачно, притягательно. Со странным названием "Коралина" (вместо привычного Каролина), сама читать не думала, мне ж не восемь лет, но открыла взглянуть, о чем там, и не смогла оторваться. Она оказалась детской и не совсем, пронизанной сложными ассоциациями, кое-где пугающей даже меня, давнюю поклонницу жанра. И оставила богатое послевкусие.
С нее начался мой Гейман, у которого потом перечитала все, до чего смогла дотянуться. да и теперь еще по инерции читаю, хотя его звездное десятилетие давно позади. Но были ведь, были "Дети Ананси", "История с кладбищем", два сборника потрясающих рассказов, "Океан в конце пути" и "Звездная пыль". И "Американские боги", после одной такой книги писатель может вовсе ничего больше не делать, он уже стопроцентно реализован.
Однако к "Коралине", я тогда не разглядела в книге "Песочного человека", глядя в упор, мы скорее видим то, что на поверхности: девочка следует за странным животным и попадает в иной мир, где встречает говорящего кота - Алиса; странное пространство в вывернутом наизнанку мире - Лавкрафт. Но вот наткнулась сегодня в ленте на упоминание о сказке и первая мысль - "Песочный же человек!" Неслучайно и самый долгоиграющий авторский проект графического романа носит то же имя, хотя тамошний персонаж ничего общего, кроме имени, с Коппелиусом не имеет.
Чего не скажешь о "другой маме" Коралины с ее одержимостью замены глаз предметами. Где у Гофмана были стекла, у Геймана пуговицы. Сути это не меняет, богоданному зеркалу души противопоставляется изделие. Живым и родным человеком прикидывается качественная подделка: Другая мама "Коралины" - Олимпия из гофмановой новеллы. Тот же метод соблазнения - внешнее совершенство, за которым прячется зияющая пасть капкана Порой, чтобы разглядеть явное, но не очевидное нужна дистанция
Я ничего теперь не делаю
И только мучаюсь душой.
/Д.Хармс/
Вот все говорят — Москва-Петушки, Москва-Петушки... Одни говорят — ну, это просто документальная исповедь алкоголика, включающая описание бредовых состояний. Другие уверенно перебивают — не, не, не, вы не понимаете, это поэма о страданиях интеллигенции под пятой проклятого тоталитаризма и о стремлении к свободе и светлым идеалам открытого общества. Третьи хмыкают, закатывая глаза — да обычный же бахтинский карнавал с приложением джойсовско-кафкианско-хармсовского инструментария. Четвёртые подмигивают — а может быть, всего-навсего незаметный плагиат, надёрганный по ниточке из Василия Розанова, Андрея Белого и кого только не? Пятые разводят руками — помилуйте, разве не видно, что это религиозная притча о путешествии души в потерянный рай? Шестые иронически улыбаются змеистой улыбкой — какой рай? здесь же ясно просматривается закольцованная философская история о вечном возвращении. Седьмые страдальчески морщатся — о тошноте! о тошноте экзистенциально-сартровской вопиёт сия философская история. Восьмые решительно отметают — о простоте! о простоте идиотско-достоевской тут речь! о взрослом младенце с золотым сердцем и чистой душой, которому нет места в этом мире. Девятые лишь бешено вращают глазами и истерично заламывают руки — да поймите же вы, это бездонная лирическая поэма о любви и отчаянии!
Что я могу сказать по этому поводу? Во-первых, конечно, соглашусь с совершенно очевидными вещами — в этой поэме можно найти определённые метафоры. Философские, религиозные, социальные. Только вот в чём проблема. Ценность метафоры прямо пропорциональна её точности. То есть когда некая максимально ясная и понятная история прикладывается к истории неясной — как её аналогия — эта вторая история становится как бы яснее. Фильм "Матрица" прикладывается к индуистской религиозной философии. Фильм "Дневной поезд" прикладывается к онтологии любви. Фильм "Большая руда" — к коммунистической идее. Но поэма "Москва-Петушки" — иной случай. Изначально это вовсе не ясная и не понятная история, потому что читатель воспринимает её не объективно, а через субъективную призму героя-рассказчика, подпадает под обаяние главного героя, несчастного, безобидного, интеллигентного, и начинает иррационально сочувствовать ему даже тогда, когда нет никаких оснований для сочувствия.
Зададимся простым вопросом — любит ли хоть кого-нибудь по-настоящему герой поэмы? У него же постоянно прорывается пренебрежительное отношение к окружающим людям. Дворник добросовестно метёт утром улицу — "пидор в коричневой куртке". Ну, правильно, он ведь должен был встречать героя у подъезда с бутылкой красненького холодненького наготове... Или вот знаменитый тенор Иван Козловский — не угодил с похмелюги ("мерзее этого голоса нет"). Официантка, всего-навсего сообщившая, что ничего спиртного нет, отвратительна. Пассажиры в вагоне электрички — просто какой-то цирк уродов. Но это всё ещё ладно. Может быть, герой любит хотя бы своего маленького сына? Ведь вот как он гордится им. Тем, что тот знает букву Ю. Впрочем, корректный ли это показатель? Все родители гордятся своими детьми, а через них скорее самими собой. Да и что за любовь такая, если мальчик тяжело болен, а отец прямо возле кроватки лакает лимонную и пускает сентиментальные слюни, а потом и вообще, не узнав, как у ребёнка дела, решает сначала поехать к любовнице? Как-то не очень похоже на любовь-то, не так ли? Ну, ладно. Может быть, он любит эту девушку, к которой едет? Но почему же тогда он описывает её исключительно как эротический объект, объект похоти? Любовь — это в первую очередь сила деятельная, преображающая, подвигающая мир к добру, истине и красоте, а герой не способен даже самого себя преобразить до более-менее человеческого состояния и от любого подвига открещивается — мне бы, мол, такой уголок, где нет места подвигу. Мне бы, мол, только бы ничего не менять и чтобы меня тоже никто не трогал. Зачем, мол, требовать света за окном, если за окном тьма...
Те, кто читал "Божественную комедию" Данте, знают, что перед первым кругом Ада там расположен ещё один, как бы нулевой. И в нём обитают именно вот такие люди, не творившие в жизни ни добра, ни зла. Люди, изолировавшие себя от действительности, от действий неким дурманом, затуманивающим и восприятие, и волю. Причём не суть важно, что это за дурман — алкоголь или какие-то этические системы, построенные на абстракциях. Мы приходим в этот мир не затем, чтобы в животном инстинкте "пастись между лилиями" или убивать время пустопорожней трепотнёй со случайными собутыльниками, как и не для того, чтобы, запершись в келье, отбивать поклоны и гордиться, что хотя бы не сделали мир хуже. Нет, своим бездействием мы сделали мир хуже! Жизнь — это борьба, а мы дезертировали. Мы позволили злу победить. Покинули то место на линии
Я снова вижу голубой далекий свет,
Прекрасным принцем мне является балет.
Всякий знает, что в области балета мы впереди планеты всей (хотя из всех искусств для нас важнейшим все-таки является кино). Что до отношения к балету, то оно у всех разное. Кто-то за всю жизнь ни одного спектакля не посмотрит, другой ни одной значимой премьеры не пропустит. Абсолютное большинство посередине, хотя ближе к первым: "Лебединое" визитная карточка Большого, Плисецкая гениальная балерина, Дягилев - Русские сезоны, Нуриев эмигрировал, Цискаридзе - нельзя не влюбиться, Лиепа - балетная династия.
Будучи в предложенной классификации ближе ко вторым (назвали в честь Майи Плисецкой и долго имела глупость винить маму, за отказ отдать меня в интернат при хореографическом училище, пока в одночасье не поняла, что при отсутствии трудолюбия и амбициозности, кордебалет - потолок, на который могла бы рассчитывать). Балет люблю, хотя без фанатизма и дилетантскою любовью, а когда накрывает желанием посмотреть какую-то из постановок, не отказываю себе в этом удовольствии.
Читать продиктовано было соображениями того же свойства: я люблю балет и читать; она прекрасная балерина и написала книгу, прочтя которую, узнаю что-нибудь новое. Совершенно готова была к рассказу о себе в искусстве, название "Мой балет" к тому располагало, и ничуть не разочарована была бы, окажись книга автобиографией с кратким экскурсом в историю семьи и приоритетом, отданным собственным ролям и постановкам.
И нет, это даже не об искусстве в себе. Эта книга по сути история русского балета, рассказанная посредством биографий наиболее значимых его фигур. От самого начала, от божественной "Сильфиды" Марии Тальони, впервые вставшей на пуанты и покорившей Петербург. Через "век Петипа", период, когда танцор, а затем хореограф, за все годы так и не выучивший русского языка, Мариус Петипа полвека управлял Мариинским театром, пережив пять директоров, поставил балеты, которые живут и теперь: "Баядерка", "Раймонда", " Спящая красавица", придумывая балеты на доске, наподобие шахматной, где расставлял и двигал множество фигурок.
Вот, кстати же, о различных подходах разных хореографов к постановке: кто-то, как Александр Горский, сначала выписывал всю партитуру балета на бумаге, другой отталкивается от траектории движения танцора по сцене. Одному важно буквальное следование своим указаниям, другой предоставляет артисту свободу самовыражения, приветствуя импровизацию. Для меня стало открытием, что в таком, казалось бы, консервативном и четко структурированном искусстве как балет, нет единого стандарта, оправданы разные подходы, главное результат.
Вот ловлю себя на том, что хочется пересказать всю и сразу, чего, конечно же. делать не стоит, да и бессмысленно, когда есть книга, написанная прекрасным языком, которую всякий может взять и прочитать. Но вовсе не поделиться впечатлениями, хотя бы самыми яркими, никакой человеческой возможности. О Вирджинии Цукки, открывшей эру блистательных итальянок русского балета. О Матильде Кшесинской и тридцати двух фуэте. Или вот Дягилев, который, обладая потрясающим умением очаровывать и убеждать состоятельных людей в необходимости меценатства, был однако чудовищно высокомерен с нижестоящими.
Блистательная Тамара Красавина и трагическая судьба Ольги Спесивцевой, на двадцать лет запертой в нью-йоркской благотворительной клинике для душевнобольных, не зная английского, забыв французский и самое свое имя. И чудо спасения, когда молодой американский историк балета разыскал ее, добился улучшения условий, память после стольких лет вкернулась, вообразите только.
Агриппина Ваганова, с великолепными сценическими данными прозябавшая в кордебалете, когда бы не случай, предоставивший возможность заменить приму -
знала все партии, а теперь ее именем названо хореографическое училище. .Династия Месерер, к которой принадлежит и Майя Плисецкая. Знаменитый прыжок Нуриева. Удивительный творческий дуэт Плисецкая-Щедрин, подаривший нам "Кармен". Екатерина Максимова и Владимир Васильев. Семья Лиепа.
Илзе Лиепа удивительно скромна, уделяет отцу, брату, себе самой буквально крохи от общего объема книги. Однако эти страницы не просто интересны, но проникнуты огромной любовью, уважением, клановой гордостью. Роскошная книга, которая может стать подарком всем, кто неровно дышит к балету.
С начала времен, с тех пор, когда и письменности еще никакой не было, люди ищут Главную Книгу. И кто-то время от времени находит [и теряет [и опять находит]]. А кто-то отчаялся, или вопрошает в лучших оттенках заговора - "кто ж главную книгу зажал и держит, - главную-то, где сказано, как жить?.." [2]
Я тоже искал (а как же?) и в результате долгих штудий получил целых две. Каждая из них, нужно заметить, распадается в ряд произведений - авторы всю свою жизнь пишут одну и ту же книгу, и любая очередная попытка - уточнение и дополнение прежде созданного. Поэтому имеет смысл говорить скорее про авторов. Автор - это ведь тоже книга.
Авторы - герои данного обзора - Шинзен Янг и Виктор Пелевин. Если Пелевина знает наверное каждый второй русскоязычный яппи, то Янга - практически всякоязычный всяк, хотя и в значительно более узком кругу.
Многобуквенная вводная
Для того, чтобы просветить "как жить", следует прежде уточнить, что же жить мешает. Ни много ни мало - что препятствует нам обустроить нашу жизнь "как надлежит".
Ответ напрашивается: сама жизнь сопряжена со страданием. Буддисты говорят еще хлестче: жизнь по сути и есть страдание. Действительно. Пока ты молод, здоров, пока внушенные воспитанием цели крепко держат в колее, а инстинкты [3] велят вить и обустраивать гнездо, искать и осваивать свое место в социальной пирамиде, тезис не очевиден. Но со временем, под грузом опыта и болячек, когда дети взросли и упорхнули строить собственные жизни, а личный финал весьма нагляден - то один однокашник, то другой покидает юдоль скорбей - начинаешь задумываться. Единственный выход - гнать это от себя, с разной степенью успеха прятать то за одним, то за другим. От осознания картины в меру везения спасают и хобби и свинцовые мерзости быта, заботы о хлебе насущном. До поры.
Легенда гласит, что царевич Шакьямуни тридцати лет отроду - тогда, возможно, кризис среднего возраста наступал раньше, сама средняя жизнь была короче - прозрел и стал искать выход. И вроде бы нашел.
Главную Книгу он не написал, - за него это "сделали" поколения последователей, - но в сжатом виде учение уместится в нескольких фразах.
Страдаем мы от неведения, незнания, что именно следует предпринять и от чего воздерживаться. Надлежит же прежде прочего отсечь житейские привязанности. Это (отсечение) автоматически устранит страх/боль [потери того, к чему привязан] и гнев [как естественную физиологическую защитную реакцию на любое страдание], беспощадно разрушающий живое. Нужно также проявлять любовь ко всему одушевленному, страдающему как и ты (это - своего рода экологические рамки, о них отдельно). Но самое важное - осознанность. Именно она даст ключ к постижению и вреда привязанности, и обусловленности фрустрации, и необходимости любви и сопереживания.
Если запротоколированная буддийская онтология далеко не всех устраивает - кто-то искренне сомневается - говорил ли вообще сам Шакьямуни про все эти перерождения, тушиты и шуньяты [4], - то с отсечением и осознанностью, на скромный взгляд, весьма органично сочетаются многие развитые духовные учения. Та же адвайта-веданта, к примеру [5]: сместить фокус с личностного, преодолеть дуальность и ощутить Океан Бытия.
Интересно и прежде достойно обсуждения то, что каждый может проверить в личном опыте, по результату действия [6]. То, что использовал не только Шакьямуни, но применяют и продолжают применять адепты многих доктрин. Практика медитации, повышение осознанности. Если любую онтологию мы принимаем исключительно на веру, то медитация дает непосредственные эмпирические плоды. По аналогии с покером и шахматами - вскрытие в финале VS непрерывная оценка и развитие позиции, дающей исчерпывающее представление о достигаемой цели здесь и сейчас - в нашем случае - ослабление страданий, - той самой изначальной причины поиска Книг.
Уже почти про Книги
В быту термин "медитация" изрядно ошельмован. Опошлен и лишен смысла. Зачастую обыватель представляет каких-то полуснобов-полуфанатиков, сидящих со стеклянными глазами в позе лотоса, а в наших палестинах - так и вообще запоздалых последышей хиппи, перемежающих Doors с ширевом, ночующих то под мостом, то в дурке.
А речь о простом и насущном.
Медитация - сосредоточение внимания. Грубо говоря, концентрация на чем-либо. Когда часовщик монтирует крошечную шестеренку в дамских часиках, он предельно сосредоточен, весь поглощен действием. Если аналогичным образом, но много сильнее и дольше удастся сфокусировать внимание на чем-то [и на отражающем это что-то собственном восприятии], то это будет медитация.
Другое дело, что подобное невероятно трудно. Можете сами убедиться. Сядьте в тишине, вне суматохи бытия на стул и попробуйте хотя бы одну минуту на чем-то сосредоточиться. На дыхании, на огоньке свечи, на слове. Вам удастся это максимум на несколько секунд. Будут докучать мысли, образы, телесные
Зои Бентли - профайлер ФБР, работающая в паре с агентом Тейтумом Греем. Вместе они пытаются найти маньячину по имени Род Гловер - личного психа Зои, так сказать.
В юности умненькая Зои умудрилась вычислить орудовавшего в ее родном городке маньячину по имени Род Гловер, и тот, огорченный подобным обстоятельством, попытался ее убить. Зои осталась жива, а Гловер сбежал, и в течение многих лет ежегодно присылал ей серые галстуки, какими душил своих жертв. Затем это развлечение ему наскучило и он попытался убить сестру Зои. Ничего не вышло (с убийством сестер Бентли ему как-то не везет), зато у Бентли и Грея наконец появились зацепки, позволяющие вплотную заняться поисками маньячины.
И вот изучают напарники жизнь Гловера за последние годы, также отслеживая преступления, автором которых он мог бы быть, и натыкаются на свежее убийство. Дочь пастора Кэтрин Лэм задушена в своем доме, почерк похож на Гловера... и одновременно не похож - очень уж много странных деталей и нестыковок, в которых с наскоку не разобраться, так что с благословения местной полиции агенты подключаются к расследованию... куда же оно их заведет?
Изложено, как всегда, складно и динамично, без тягомотины. И без любовных соплей, за что автору отдельное человеческое спасибо.
Сюжет хорош - интересное расследование и добротная маньячная жуть. Причем невзирая на изрядную долю этой самой жути и крови, общая атмосфера остается динамичной, напряженной, но не мрачной. Отдельная изюминка - изобилие профайлерских штучек.
Некоторые аспекты детективной интриги ясны сразу, но личность лиходея раскрывается только в конце и это тот еще сюрприз - признаюсь, я до упора думала на другого парня.
Добротный маньячный триллер.
Читать детектив - это как есть фаст-фуд: непременно надо сразу, не отрываясь, чтоб не остыл. Вот Чосера можно тянуть годами, он со временем только лучше, а детектив необходимо проглатывать, не отвлекаясь, отвлекся - все, затеряется детектив в потоке других дел и уже не увидишь смысла к нему возвращаться. А эти писатели детективов так, зараза, толсто все пишут нынче... Перефразируя известного персонажа, времени берет целый вагон, а пользы от этого самая малость. Как правило. Но с книгой Диккера вышла немного другая история.
Скажу сразу: книга мне не понравилась. Она меня раздражала (несоответствиями). Мне большей частью было скучно (от потока банальностей). Люди пишут книги, в которых нечего читать: в них исчезающе мало мыслей. Современный писатель - не мыслитель, а сказочник, баюн, и обычно сказки эти из серии "в одно ухо влетело, в другое вылетело". Но с книгой Диккера не все так однозначно - это не плохая книга. Иногда меня посещала мысль, что она, может быть, даже гениальна, так славно там собраны воедино и озвучены все части конструкции под названием "современная литература".
Да, Диккер выпустил остроактуальную книгу о современной литературе и описал наиболее видные, а значит, всем известные, признаки этого явления. А именно.
Три составляющих субъекта в литературе по-прежнему писатель, издатель и читатель. Но если раньше издатель был посредником между писателем и читателем, то теперь писатель является издательско-читательской прокладкой. Раньше читатель взаимодействовал с публикой посредством издателя; теперь издатель посредством писателя выкачивает из публики деньги. Писатель, в целом, не против. Размер таланта тоже определяется величиной гонорара, как уровень написанного определяется уровнем продаж. Хорошо продается - значит, шедевр. И всякий современный писатель садится творить с непременным намерением сотворить шедевр. У него ни одной мысли в голове, никаких идей, ни единой, но он, блин, бросает работу, снимает на последнее дом у океана, Хэмингуэй, тоже мне, и собирается написать "великую книгу" - ну, то есть ту, за которую ухватится издатель и отвалит деньгу. Он пялится и пялится на пустые листы, а шедевр все не пишется. И мое читательское недоумение: отчего он вообще решил, что он писатель?! - никак не разрешается. Он встречает прекрасную юную девушку, влюбляется, и вроде вдохновлен - а шедевр все равно не пишется. Он сидит и часами выписывает на бумаге ее имя. Джек Торренс (С.Кинг "Сияние") и то писал целую осмысленную фразу. А тут взрослый мужик за тридцать настолько пуст головой, что часами пишет на бумаге одни и те же четыре буквы в течение недель. Писатель он, да. А потом - бац - вдохновение. Он, как одержимый, строчит, а его возлюбленная нахваливает: великий писатель, великий писатель! Конечно, мнение 15-летней девочки из американского захолустья, повторенное много раз, в конце концов убеждает читателя, что написанное должно быть действительно очень хорошо, даже невзирая на цитаты из "великого" романа...
Это и было самым раздражающим: необоснованная претензия. В книге два главных героя, оба писатели, старый и молодой, старый - учитель молодого, и оба "великие" - в романе без всяких кавычек. Все время хотелось воскликнуть: да с хрена ли??? Вот молодой приносит старому свои первые литературные опыты, и тот выносит вердикт: "У вас хорошие тексты. Но переделывать надо все: стиль, фразы, понятия, идеи." Понимаете, все надо переделывать, от идей и понятий до стиля и фраз, но тексты хорошие. Чем? ради бога, поясните, чем они тогда могут быть хороши?!. Или взять "великий роман" старого. На полном серьезе молодой (он рассказчик) повествует о том, какой это неземной роман о любви. И не он один так считает - общепризнанный факт, книга включена в школьную программу как "чистейшей прелести чистейший образец". И мы тоже имеем возможность насладиться:
Это мое последнее письмо. Мои последние слова. Я пишу, чтобы сказать Вам «прощайте».
С сегодняшнего дня «мы» перестанет существовать. Влюбленные расстаются и не встречаются вновь; так кончаются все истории любви.
Милая моя, мне будет Вас не хватать. Мне будет так Вас не хватать.
Мои глаза плачут. Во мне все горит.
Мы не увидимся больше никогда; мне будет так Вас не хватать.
Надеюсь, Вы будете счастливы.
Я говорю себе, что Вы и я — это был сон, а теперь пора просыпаться.
Мне будет не хватать Вас всю жизнь.
Прощайте. Я люблю Вас так, как больше не буду любить никогда.
Первое, что приходит на ум: у великого писателя явно небольшой словарный запас. Финал великого романа процитирован где-то далеко за середину детектива, поэтому тут я, порядком уже утомленная, сломалась и пошла и перечитала "Дом с мезонином", и со всей непреложностью ощутила бездну разницы между этим никчемным бабьим нытьем, не пробуждающим (во мне) никаких эмоций, кроме недоверия и скуки, и чеховским "Где ты, Мисюсь?", заставляющим подпереть голову ладонью и погрузиться в размышления о столь многом.
А без меня народ неполный.
"Старый механик" А.П.Платонов
Платонова читать ни разу не развлечение, всегда трудно. Не потому, что пишет о каких-то особенно тяжелых для восприятия вещах, хотя и этого хватает, но по той обыденной простоте, с какой отменяет противопоставление между антагонистичными вещами и понятиями. Он стирает границу, делает равнозначными жизнь и смерть, любовь и ненависть, счастье и горе, совершенную реализованность и полный крах - самой природой разнесенные по разные стороны барьера.
У Андрея Платоновича роскошный пир не только сосуществует с голодной смертью, а совершенная красота и грация - с культей и деревянным протезом, но в любую секунду одно готово перетечь, перелиться в другое, естественно заняв весь объем. Больше того, само средоточие жизненной силы, эликсир витальности он в своей картине мира помещает не в мозг или сердце, но в кишки только что умершего человека, в промежуток между непереваренной пищей и калом. Что, не очень приятно? Ну вот он такой.
Именно когнитивный диссонанс, а не особенности лексического строя его прозы, как может показаться на поверхностный взгляд, лишает читателя опоры. Привычно твердое основание становится зыбким, уплывает из-под ног, ты не можешь сориентироваться в этом мире чудовищных сказок, рассказанных не то механическим человеком, не то очеловеченным механизмом. Нескладным, детским каким-то, но при этом парадоксально поэтичным, языком
Незавершенный роман "Счастливая Москва" не о дорогой нашей столице, это история девушки, что в детстве осталась сиротой, скиталась среди беспризорников и бог знает какие тяготы довелось ей перенести до того времени, как попала в детский дом, где, не помнящей своего имени, дали ей новое - Москва Ивановна Чистова. Это квинтэссенция платоновского стиля: она несколько лет ходила и ела по родине, как в пустоте, пока не очнулась в детском доме и в школе.
За кадром могут оставаться какие угодно мерзости жизни, с девочки они скатились ртутными шариками, не замутив чистоты. Но и даром ничего не проходит, сплав жизни со смертью, особого рода безжалостно-равнодушное безразличие вошли в Москву как естественное продолжение ее личности. Природой естественной красоты, грации, непосредственности, назначенная радоваться жизни и вдохновлять творцов - а она такая, знаете, Муза, в которую невозможно не влюбиться, и всякий влюбляется - так вот, она оставляет, одного за другим, людей, которым разбила сердца.
Не ради других, которые богаче, умнее, талантливее, но за тем, чтобы пойти, например, работать в метрострой (самая тяжелая работа в невыносимых условиях, на которую нанимались преимущественно тогдашние гастарбайтеры - крестьяне из разоренных коллективизацией деревень). Где тяжелая вагонетка раздробит ей ногу, оставив ампутантом. А любившим ее механику Сарториусу (салют, "Солярис", не думаю, чтобы Лем читал, но книги порой переговариваются через головы творцов) и врачу Самбикину, остается деградировать, всякому своим способом.
Почему? Ну вот, такая философия у Платонова. Жизнь, которую не в счастье надобно проживать, не радоваться, но преодолевать ее ежечасно. Идеи русского космизма переплавляются в его творчестве в жизнь, сопредельную и почти равную смерти. Такое: "жить так, словно ты уже умер". Однако если вы только начинаете знакомство с платоновский прозой, возьмите эту небольшую по объему книгу, не "Котлован" или "Чевенгур", которыми автор знаменит больше.
"Согласно данным Национального центра по проблемам пропавших без вести и подвергающихся эксплуатации детей, ежегодно в США пропадает 800 000 детей. Большинство находятся. Тысячи — нет".
Экстрасенсорные способности, такие как телекинез и телепатия, могут иметь под собой научную основу.
Знаете ли вы, что новорожденным делают тест на НФМ? Что это такое? Нейротрофический Фактор Мозга влияет на возникновение, рост и выживание НОВЫХ нервных клеток.
Например, у обычного человека этот показатель равен 60, у спортсмена 20-30, а у ребенка с экстрасенсорными способностями он может достигать 80-86.
НФМ — самый надежный анализ на экстрасенсорные способности.
"Да, анализ новорожденных на НФМ существует на самом деле, только чуточку приукрашен литературно", — Стивен Кинг.
Данные теста отправляются в тайную организацию, которая называется Институт...
"Здравствуйте! Что это вы везете? Труп, да? Её звали Морис? Странное имя для девочки. А, наверное, Морин! Можно посмотреть? У неё глаза открыты?"
Люди с головами собак или неизвестная реальность вокруг нас.
Первоначально роман А.Иванова «Псоглавцы» был опубликован в 2011 под псевдонимом «Алексей Маврин» (издательство Азбука — Аттикус). Почему уже известный писатель в новом романе скрыл своё имя? Здесь есть какая-то загадка. Я не склонен поддерживать бытовую версию, мол роман написан другим автором. На мой взгляд, всё намного таинственнее. Думаю, тема книги касается запретной области информационного пространства: мир — совсем не такой, каким нам его показывают.
Как-то известный биолог сказал мне: «Если хоть один из миллионов рассказов об оборотнях будет документально доказан, всю современную биологию и медицину можно будет выбросить на свалку».
Практически в каждой отрасли науки есть такие неудобные (и к счастью недоказанные) факты. Хотя возможно эти факты доказаны, но сокрыты. Вот тут мы переходим в область сюжета книги.
Критики отреагировали сразу, было указано, что основа романа не мистический сюжет, а описание деградирующей российской глубинки, конфликта разных социальных «зон» и миров российского государства. Некоторые литературоведы разглядели острую социальную критику. Самое главное в книге оказалось сокрыто. После такой трактовки роман был сразу переиздан уже под настоящей фамилией автора.
На мой взгляд, основа книги всё таки именно мистика.
В произведении, действие которого происходит в нижегородской деревне Калитино, разыгрывается необычный детектив, с декорациями в виде старообрядческих скитов, трудовых лагерей, торфяных болот и скатившихся до потери человеческого облика жителей поселения. Атмосфера пропитана едким дымом горящих торфяников и жуткими слухами о существовании человекообразных существ с песьими головами.
Вот тут то мы поговорим подробнее.
Всевозможные легенды о людях с пёсьими головами (научное название «кинокефалы») ходят издревле.
Рассказы о народе псоглавцев встречаются у античных писателей Геродота, Плиния Старшего, Мегасфена. Их описывал Аристотель и Александр Македонский. Отражение этих легенд попало даже в советскую литературу. Помните, ещё в «Старике Хотабыче» Волька рассказывал на экзамене по географии, что далеко на краю земли живут племена людей с головами собак.
Самое скандальное свидетельство о псоглавцах содержится в наличии христианского святого Христофора, изображаемого на иконах с собачьей головой. И самое невероятное, что существует письменное свидетельство архидьякона Павла Алеппского, которого нельзя заподозрить во лжи. Находясь Москве во второй половине XVII века, он описал скелет и череп головы святого Христофора, хранящийся в Благовещенском соборе:
«...глава мученика Христофора с лицом точь-в-точь как у собаки, с длинным ртом; она тверда как кремень — наш ум был поражён изумлением: тут нет места сомнению!».
На самом деле все многочисленные иконы святого Христофора изображают человека не совсем с головой собаки, скорее это нечто среднее между рептилией и собакой. И одинаковая точность этих странных изображений поражает ещё больше (не к ночи будет сказано).
В 1722 году все эти иконы были запрещены официальным распоряжение Святейшего Синода.
Сделав это отступление, мы возвращаемся к книге Иванова.
Трое героев по таинственному договору с загадочной фирмой отправляются в Калитино, чтобы снять со стены разрушенного храма фреску с изображением святого Христофора и попадают в странный мир, в который можно войти, но который нельзя покинуть. Мистическая реальность постепенно затягивает и героев и читателя.
Кроме рассказа о Святом Христофоре в романе есть другая невероятная и крамольная идея:
любая культура(и религия) , как и её артефакты, является живой информационной сущностью, наделённой разумом, инстинктом самосохранения, способностью защищать себя.
Возможно писатель решился опубликовать роман под своим именем только после того, как критики списали все эти теории на литературный приём, призванный лучше описать быт российской глубинки. Думаю,