Даже маленькие дети это поняли уже:
Лучше песни петь на сцене, чем ишачить в гараже

С этими незамысловатыми виршами в нашу жизнь в начале века вошла "Фабрика звезд", где храбрые талантливые юноши и девушки "из простых" попытались схватить за синий хвост птицу удачи. В романе эпизод с музыкальным конкурсом тоже будет, хотя и не сыграет в жизни героини сколько-нибудь значительной роли. Просто еще один случай убедиться, что места в социальном лифте заранее забронированны для своих, а тебе, сколь бы ни была талантлива, придется пешочком.

Как писательница Адриана Трижиани. Бедной она не была, дед и бабушка владельцы швейной фабрики (где начинали простыми рабочими, заметьте!) И препятствий для занятий творчеством родители не чинили - вспоминается студия, оборудованная в романе отцом сестер Донателли. Но дебютировать в пятнадцать как драматург в Нью-Йорке, пусть даже в крохотном театрике - это чего-то, да стоит. И с восемнадцати до двадцати восьми, прежде собственной первой книги работать сценаристом ситкомов, создавая связи, обзаводясь знакомствами, выстраивая репутацию - совсем как Чичи.

В этом немалая доля обаяния романа. Герои "Жены Тони" не проснулись однажды богатыми и знаменитыми. Вся кухня открыта досужим взглядам: одного таланта недостаточно; поставь цель и иди к ней; репетируй, когда можно отдохнуть; забудь о самолюбии, назойливо предлагай себя, пробивайся где только можешь; ходи на прослушивания и научись не бояться отказов; соглашайся поначалу на любую работу, но не позволяй себя обжулить и не транжирь заработанного. Работай-работай-работай.

Если ты готова к такому, успех тебя не минует. А каким он будет: громадным и ослепительным или камерной "широкой известностью в узких кругах" - зависит от многих факторов, над которыми ты не властна. Ты можешь оказаться недостаточно талантливой. В трагический момент дать обет отказаться от карьеры, чтобы спасти любимого. Стать идеальной матерью и заботливой женой - совмещать подобное с жизнью эстрадной исполнительницы немыслимо. Пережить предательство и крушение семейной лодки в возрасте, когда возвращение в профессию невозможно - она конвейер молодости и красоты.

Эта книга дань любви и уважению питаемым американкой Адрианой Трижиани к ее итальянским корням. Густая простая и сытная, как спагетти болоньезе, и такая же вкусная. Даже зная, что сравнивать книги с едой дурновкусие (простите за каламбур), здесь не могу удержаться. И не потому, что в романе много едят, хотя в описании застолья в семье Донателли есть, и впрямь, что-то раблезианское.

Скорее речь о насыщении, какое по-настоящему хорошая история, без кровавых преступлений, без извращений, без болезненного смакования детских психотравм и психических отклонений, включая чувство вины и всевозможные мании и фобии - какое такая история дает читателю.

Простые понятные герои с их понятным простым стремлением к лучшему будущему для себя и детей. Шоу-бизнес, в котором умные люди могут, оказывается, существовать, без болезненной изломанности. Любовь, уважение и дружба, пронесенные через всю жизнь. И творческая самореализация, которую получаешь в отношениях с человеком, казалось бы, менее всего для этого подходящим.

Историю пишут мужчины. Женщины привыкли.

Нам это нужно. Нужны такие книги про Вторую Мировую. Сильные умные, эмоционально-вовлекающие. Чтобы помнили. Не только о том, что война вообще чудовищное зло, но и о том, какой была эта, самая последняя из массовых боен в истории человечества. Чтобы не говорили: "Да что они там воевали, то ли дело мы!" "Восьмидесяти процентов их населения никто не собирался уничтожать". Война никому не мать родна, а колокол всегда звонит по тебе.

И еще одно. Развязывают войны мужчины, но бьют больнее всего они по женщинам и детям. Не случайно героями двух лучших военных книг последних лет становятся подростки ("Облачный полк" Веркина) и женщины - "Соловей". Не "упоение в бою". а выжить и сохранить тех, кто сам о себе позаботиться не сможет.

Впечатляющий успех романа не случаен, скорее это пример таланта, который пробивает себе дорогу, и иллюстрация поговорки "терпение и труд все перетрут". За плечами у американской писательницы Кристин Ханны ко времени, ослепительной вспышки "Соловья" была четверть века литературного творчества и два с половиной десятка романов, самым заметным из которых был "Переулок Светлячков".

Когда умерла мама, между сестрами Изабеллой и Вианой была слишком большая разница в возрасте, чтобы они могли стать подругами, а ушибленный Первой Мировой суровый отец слишком тяжело переживал уход любимой женщины, чтобы стать девочкам хорошим отцом. Отправив обеих в пансион. он ограничил общение с ними редкими каникулярными встречами. После. когда старшая, Виана влюбилась и забеременела в шестнадцать, вовсе прекратил с ней общаться и отказал от дома. Благо, был дедов дом в деревне. где молодая чета и поселилась.

Что до младшей, Изабеллы, ее детство стало чередой школ, откуда дерзкую своевольную девочку исключали, после чего отец подыскивал ей следующую. Так все и шло до войны, до молниеносной оккупации Франции в сороковом, до бегства из Парижа к сестре, куда отец отправил ее, в очередной раз умыв руки - в Париже-де, слишком опасно. Как-будто были в то время во Франции безопасные места.

Они недолго проживут вместе, бунтарка Изабель и серьезная законопослушная учительница Виана, которая впервые в жизни осталась без любимого мужа, сначала призванного в армию, а после попавшего в лагерь военнопленных. Младшая вся кипит, негодует и рвется на баррикады. Старшей нужно уберечь дочь и сохранить дом. И обе они, такие разные, примут участие в Сопротивлении.

Взрывная Изабель станет легендарным Соловьем, проводником сбитых союзнических летчиков в Англию. Виана будет тянуть лямку домохозяйки и спасать еврейских детей. Каждая из двоих наиболее естественным для себя в предлагаемых обстоятельствах способом, и обе ради любви. К детям, к своему человеку, к семье, к родине. Книга о женском лице войны.

Ах, Алиса, как бы нам встретиться,
Поболтать обо всем.

Девушку зовут Шарлотта, но сама она предпочитает звать себя Чарли, именно так называла ее любимая кузина Роза. Двумя годами старше, она всегда была для Чарли идеалом, с ней связаны самые яркие воспоминания детства. Они расстались восемь лет назад, когда младшей было одиннадцать, старшей тринадцать. Потом Вторая Мировая, Роза с матерью остались в оккупированной Франции и сведения о ней вскоре перестали поступать, семья Сент-Клер благополучно пережила военные годы в фамильном особняке. Относительно благополучно. Старший брат, вернувшись с войны, сильно пил, а после застрелился.

И вот сейчас, когда девятнадцатилетнюю, беременную, но незамужнюю Шарлотту Сент-Клер, мать привезла в Европу с тем, чтобы в бельгийской клинике ее избавили от нежелательных последствий легкомыслия (они люди обеспеченные, знаете ли, могут себе позволить) - именно сейчас Чарли решает розыскать Розу. На дворе сорок седьмой год, Европа еще нескоро оправится от последствий войны. Но решимости девушки не могут поколебать ни абсолютное незнание реалий времени-места, ни собственное проблемное, положение, ни отсутствие денег.

В Лондоне она бежит от диктата материнской опеки и начинает свой квест с обращения к женщине, которая работала в отделе поиска беженцев - ее подписью заверен ответ на последний, двухлетней давности, запрос о Розе, по смыслу "сведений не имеется". Женщина оказывается сильно пьющей, давно уволенной с того места работы, грубой теткой с изуродованными руками и нездоровой привычкой наставлять на визитеров пистолет.

А теперь давайте по порядку. На аборт морем из Штатов в Бельгию через Лондон. А ничего, что эта злосчастная операция предполагает как можно более скорое проведение, особенно в случае нерожавшей женщины? В целой Америке не нашлось достаточно квалифицированного и неболтливого специалиста, нужно неделю телепаться через Атлантику, теряя драгоценные дни? Вы серьезно? Почему все же через Лондон? Ах, Чарли настояла, выходит родители считаются с ее мнением?

Бежать неизвестно куда в чужой стране и без денег, умыкнув оставленные бабкой в наследство жемчуга, чтобы - следите за руками - повидаться с конторской служащей, которая два года назад ответила, что сведений о разыскиваемом лице не имеется, в то время, как у тебя пузо скоро на нос полезет. Это вообще поведение нормального человека? Ах, она хотела разыскать кузину. Девице девятнадцать, они полжизни не виделись, ничего о переписке Кейт Куинн не говорит (ну, знаете, тот момент, когда мы не вместе, но постоянно общаемся и нет на свете никого, кто понимает меня лучше, чем он/а). Так с какого перепуга героиня вообще решила объявить Розу своим намбе ван?

Мне кажется, проблема не в том, что персонажи ведут себя, как номинанты на премию Дарвина, а в том, что читатели заходятся от этого восторгом. Стоит ли удивляться тому, что тетка-из-конторы внезапно окажется блестящей шпионкой со своим героическим прошлым, собственной трагедией в анамнезе и личным счетом к владельцу лесторана "Лета", где кузина работала.

А дальше начнется второй, псевдоисторический пласт книги. "Псевдо" , потому что две женщины, Луиза де Беттиньи и Леони ван Гутт- прообразы Алисы Дюбуа и Виолетты, действительно работали в годы Первой Мировой на английскую разведку, создав сеть женщин-шпионок. Страннно читать,что военные не воспринимали женщин как реальную опасность, особенно вс поминая Мату Хари. Но странностей в "Сети Алисы" с избытком.

Шпионка с сильным заиканием (Карл!) в образе деревенской простушки, которая становится официанткой элитного ресторана, а затем любовницей его хозяина, пресыщенного плейбоя, эстета, коллаборациониста - хм. Когда я в юности работала в ресторане, любовницей нашего завпроизводством Фомича была самая красивая официантка и одна из самых красивых женщин, каких я встречала вообще. Это к тому, что крутые мужики на мышек серых-белых-несмелых обычно не обращают внимания (ну, если у нас не книжка про пятьдесят оттенков).

Они, реально работавшие в военное время на разведку, подвергали себя огромной опасности, а платой за ошибку становился не выговор от начальства, но сама жизнь. К чему этот балаган и профанация? А сцена с последовательно раздробляемыми фалангами пальцев, в ходе которой жертва предлагает палачу сыграть партию в шахматы. Вы когда-нибудь прибивали дверью конец пальца так, что ноготь чернел? Один палец?

Они были героинями, эти женщины. Их надо помнить. Но неужели не заслужили ничего, лучше насквозь вторичной развесистой клюквы с розовыми соплями и постельными

Как быстро чья-то жизнь может просочиться в трещины, о которых мы не знаем, пока эта чужая жизнь не окажется у нас внутри. Мы такие пористые.

Стинг, задолго до этой книги, объяснил, какие мы хрупкие, роман Эмили Раскович отчасти тоже о непрочности. Пористой хупкости того, что привычно числим незыблемым и неотторжимым от себя: семьи, дружбы, любви, частей тела, разума, самой жизни. Но и о пустотной вместимости, позволяющей заполняться чужой жизнью. Об алмазной твердости того, что составляет нашу суть

Четверть века назад учительница музыки Энн приехала в Айдахо преподавать в небольшой школе. Ей было двадцать восемь, более одинокая, чем признавалась себе, она всем сердцем привязалась к Эллиоту, солисту своего хора, с которым дополнительно занималась вокалом. Подросток с ампутированой почти по бедро ногой, держался непринужденно, с достоинством и странной грацией, звставлявших не жалеть калеку, но испытывать неловкость от обладания "лишней" конечностью.

После того, как Элиот перевелся в другую школу, не простившись, не предупредив даже, накануне ответственного концерта, Энн увидела возле его шкафчика младшеклассницу, которая что-то туда положила, и вот эта тройная обида-разочарование: преданного учеником наставника, друга, влюбленной женщины - заставила ее достать сверток, чего при других обстоятельствах делать не стала бы.

Внутри коробочки "С днем рождения Эллиот" был потрясающей красоты, явно очень дорогой, нож. И, разумеется, она позвонила родителям девочки. Папа, красивый мужчина по имени Уэйд, приехал: "Да, Джун украла его из дома. Да, делаю ножи на продажу, но этот смастерил в подарок жене. Буду признателен, если не станете никому сообщать, дочка так ранима, влюбляется всякий раз словно на всю жизнь. А не согласились бы вы позаниматься со мной платно, говорят, овладение музыкальными инструментами отодвигает деменцию, у меня скверная наследственность."

Время сказать о каузальности "Айдахо". Причинно-следственне связи здесь работают с неотвратимостью патентованного медвежьего капкана. Это (вот все время перед глазами образ детской пирамидки с разноцветными шайбами, которые так точно входят одна в другую), конгениальное совмещение сцепленных друг с другом обстоятельств, которые выстраивают безупречную сюжетную арку. Многие линии сходятся к страшному автустовскому дню. когда семья Уэйда перестала быть. Чтобы расходиться от этой точки уже соединенными невидимой, но прочной связью.

Не случись ножа в шкафчике, не было бы занятий, в ходе которых Энн, чтобы подбодрить нерадивого ученика, села за инструмент сама и спела "Сними портрет мой со стены". И это стало прорывом, невероятно воодушевившись, Уэйд выучился играть песенку двумя руками, принес ее домой, к своей запертой на горе с хозяйством и семейными заботами Дженни. К ровеснице жене, двенадцатью годами старше Энн.

И мир ее накренился, а когда в воскресенье они поехали всей семьей за дровами и она присела на переднее сиденье пикапа все еще с топором в руке, а на заднем восьмилетняя Мэй, младшенькая, запела вдруг эту песню, внезапно случилось то, что случилось. Скажете, не бывает? А я отвечу, у меня в соседнем подъезде жила Валентина - такая, со странностями женщина. Родила поздно, незамужней, хотя отец навещал их с дочерью часто, он азербайджанец, если вы понимаете. И она буквально тряслась над своей Лейлой, даже гулять с детьми не выпускала. Сама с ней выходила на детскую площадку поздно вечером. А в августе перед тем, как дочери идти в первый класс, забила ее насмерть гаечным ключом.

Но у нас тут не Поволжье, где женщину поместили в психолечебницу, и через четыре года она вернулась, а вовсе даже штат Айдахо, где Мэй погибла, Дженни в тюрьме пожизненно, Джун исчезла. Сбежала? Похитили? Жива? Мертва? Знаете, есть такие компьютерные программы, которые позволяют моделировать предположительную внешность пропавших три, пять, семь лет назад людей. Особенно актуально в случаях с детьми, внешность-то меняется.

Уэйд с Энн, которая стала второй миссис Митчелл, идут дальше. Заказывают для листовок "разыскивается" картины, на которых Джун изображена в многообразии предположительных судеб: продавщица универмага, бомжиха, модель, пирсингованная панкуша, молодая мать, торчок, респектабельная студентка колледжа... Уэйд надеется, что так шансов опознать девушку у очевидцев больше. Пока может еще надеяться. Пока помнит, что у него были когда-то Джун, Мэй, Дженни. Ранняя деменция в роду, не забыли?

А есть еще Дженни, живущая в персональном аду женской исправительной, данном в ощущениях и ни на миг не оставляющем аду детоубийцы. И вы скажете: "Это, должно быть, страшно

Есть люди, которые хотят тихо горевать. Есть те, кто стремится активно действовать, чтобы восстановить то ли справедливость, то ли душевное равновесие, то ли еще что-то... А есть те, кто хочет идти дальше и быть счастливым.

Новое расследование всенародно любимой Настасьи Палны в очередной раз, еще до начала чтения, восхитит рачительностью Эксмо, издающего половину цельного произведения топового автора отдельной книгой. На сей раз даже не озаботившись формальной разбивкой с отдельным заглавием для каждой из частей. Но это я так, ворчу, кто любит Маринину, тому и дважды за одну книгу заплатить будет в радость, а кто не читает, тот и одним томом не купил бы.

Два убийства, совершенные одним и тем же способом в достаточно небольшом временном диапазоне может быть и не дали бы повода говорить о серии, если бы в обоих случаях на месте преступления не находили записку: "Моему Учителю". Жертв, мажора и бизнеследи не связывало ничего, кроме того, что оба в прошлом совершали ДТП с человеческими жертвами. Молодой человек при этом вовсе избегнул наказания, дама получила незначительный срок, вскоре выйдя по условно-досрочному.

Разумеется, сформирована следственная бригада, в состав которой входят старые друзья и отчасти ученики Каменской Дзюба и Сташис. Восхождение этих персонажей пришлось на время моего перерыва в марининских чтенииях, проникнуться к ним так, как прежде к Гордееву-Колобку и Стасову у меня не получается, но не могу не оценить случайной или намеренной семантической игры с корнем "ста": Анастасия Павловна, Стасов, Сташис, посредством которой писательница подчеркивает преемственность героев, стоящих на страже стабильности.

Полковник Каменская окажется в эпицентре событий, в силу неосознанной закономерности, которую профаны зовут случайностью. Начало событий совпадает с очередной свадьбой, откуда ее друзей срывают срочным звонком, а некоторая расслабленность по причине обильного застолья вкупе с неутраченными дознавательскими навыками, позволяет ей ухватить краешек тайны за ускользающий рыжий хвост.

Дальше будут следственные действия, развернутые конспирологические теории и подковерные игры большого полицейского начальства, перемежающиеся размышлениями Настасьи Павловны о том, что неплохо бы уже выучиться готовить вкусную еду из простых дешевых продуктов - сколько помню, неизменных на протяжении последних двадцати лет.

Пара достаточно интересных для меня персонажей "Отдаленных последствий", чья роль не вполне ясна (прекраснодушный борец за справедливость Матвей), и пока абсолютно неясна, хотя эта женщина представляется самой притягательной загадкой книги (целительница Инга). Ради них продолжу знакомство с этой историей.

И, конечно, ради удовольствия послушать аудиокнигу в исполнении Игоря Князева, чье умение голосом создавать осязаемые образы отчасти заместило для меня в этой роли даже божественную Елену Яковлеву.

Существует много способов пропасть, но куда больше - найтись.

Писательство сродни алхимии - преобразует тусклый тяжелый свинец повседневности в золото истории. Кристин Ханна хороший алхимик, соотношение действия и рефлексий, разума и чувств, человека и природы в ее тигле близко к идеальному. И со временем-температурой отменно угадывает: осторожно разогреть, довести до кипения, до белого каления, прожарить, потомить, охладить, расплавить - Voila! Кирпичик желтого металла у вас на ладони.

Девочке Лени тринадцать, на дворе семьдесят четвертый, у нее красавица мама, сильный и храбрый папа, родители любят друг друга до безумия и они отличная семья. Только вот папа, после того, как вернулся из Вьетнама, все никак не найдет себе места. Он хороший механик, но перед начальством пресмыкаться не привык, то и дело теряет работу, находит новую, они переезжают, Лени без конца меняет школы, а каково это? Особенно для девочки, у которой ни модной одежды, ни карманных денег, которые помогли бы влиться в подростковую компанию. Мрак, в общем.

И вдруг приходит известие, что парень, с которым отец был дружен, когда они вместе воевали, он погиб во Вьетнаме - что этот парень завещал ему свой дом и землю на Аляске. Представляете? Вот вы бы узнали, что вам завещано что-то в Магадане, какие были бы ваши действия? Убедиться, что не мошенничество, оценить и продать. Но это вы, нормальный человек, Олбрайты подхватываются и едут. Без денег, без вещей, без внятного представления о том, с чем придется столкнуться на новом месте

А придется со многим. Тем, кто зачитывался в детстве клондайкскими рассказами Джека Лондона, объяснять про Белое безмолвие много не нужно. Крайний север, неблагоприятный климат, огромные территории с низкой плотностью населения, дивной красоты пейзажи, многообразие животного мира, значительная часть представлена крупными хищниками. Природа прекрасна и равнодушна к человеку. Теперь про дом - халупа без водопровода, канализации, электричества. Все разваливается в труху. А зима близко.

Они принимаются трудиться как стахановцы, готовясь к зиме, учиться множеству вещей, о каких в городской жизни и подумать бы не пришлось: укрепление и утепление жилища, разбивка огорода, рыбалка, охота, уход за домашними животными. Робинзонада всегда интересна читателю, не суть, что уровень достоверности стремится к минус бесконечности.

Важнее, что в новой школе, которую и школой-то не назовешь, Лени встречает первого в своей жизни настоящего друга, а суровая Аляска становится первым в ее жизни местом, которое может назвать своим домом. И здесь так красиво. Спокойно. Она столькому тут научилась. А холод и мрак надвигающейся зимы согрет и освещен теплом сердец соседей. Подлинное золото Севера - его люди, плохие там не выживают.

В чем Лени и ее маме Коре тоже придется убедиться, только вот времени, сил, жизненной энергии они прежде потеряют достаточно, и переживут много такого, чего можно и нужно было бы избежать, не будь мама такой блаженненькой идиоткой, беззаветно преданной абьзеру муженьку.

На самом деле, для отца просится другое слово, но воздержусь. И это семидесятые, когда домашнее насилие многими, в том числе жертвами, воспринималось как норма. И, в конце-то концов, не будь папа таким мудаком, сюжет не получил бы того захватывающего, коленом придавливающего слезную железу, развития с итоговым выводом: "Любовь побеждает все".

На выводы "С жизнью наедине" урожайный роман. "не связывайся с дураком, сама дурой станешь", "не доверяй полицейским и не рассказывай о себе лишнего", "имей могущественных друзей" и "коррупция вообще-то зло, но в отдельных случаях становится благом". Что до вашего золотого брусочка, поскребите-ка его. Ага. позолоченный свинец, так я и думала.

Беги! Сожги за собой все мосты.
Беги. Дорогу найдя, назад не смотри.

И травинка, и лесок,
В поле каждый колосок.
Травка, небо голубое,
Это все мое, родное.
Это родина моя.
Всех люблю на свете я.

Этот год подарил мне знакомство с Петром Вайлем. Такое случается чаще, чем принято думать. Ты обитаешь в одном пространстве с кем-то, чем-то совершенно своим, а пересечься все не получается, потом какой-то поворот шестерни в часовом механизме, встреча оказывается возможной, и ты думаешь: "Ох, ну надо же, как хорошо!" Не бросаясь читать у автора все, до чего можешь дотянуться, но пребывая в уверенности, что следующая встреча непременно состоится.

В случае с Вайлем триггеров было два: весной его великий поклонник Игорь Князев, чья большая поклонница я, перезаписал "Гений места", дополнив "Картинами Италии", а летом в его же исполнении вышла аудиокнига "60-е. Мир советского человека". И Этим же летом в Редакции Елены Шубиной, новинок которой стараюсь не пропускать, вышел "Довлатов и окрестности", написанный с постоянным соавтором Александром Генисом.

И вот, осень - аудиокнига "Карта родины". Восхитительный путеводитель по просторам России (и не только) от остроумного, наблюдательного, потрясающе эрудированного и доброжелательного, несмотря ни на что, рассказчика.
Россия книги - это родина глазами эмигранта, который смотрит на нее после долгого перерыва, до сих пор чуть удивляясь возможности писать это слово со строчной буквы. Страна, утратившая железобетонную целостность и переживающая не лучший период (девяностые не случайно сопровождает в новейшей русской истории эпитет "лихие").

Как ни странно, две главные русские беды, неизменные на протяжении столетий, прошедшая четверть века не то, чтобы вовсе отменила, но изрядно снивелировала. Дороги ощутимо лучше, дураков не то, чтобы меньше - может просто не стремятся так активно на передний план, переселились в интернет. Две другие характеристики "пьют и воруют" тоже поутратили остроту. Пьют меньше. Да-да, это так! А воруют, да кто ж его знает, но явно уже не так нагло. И это не может не радовать.

Из стабильного "сегодня" книга дает возможность путешествия на двухместной машине времени. Почему двухместной? Потому что неизменным спутником в этом путешествии будет голос Князева, лучшего из возможных вергилиев. А книга, и впрямь, дивно хороша. Я даже не могу сказать, что в ней лучше. Города, где я бывала, но видела с иного, чем маститый и знаменитый американец, ракурса, предстают знакомыми незнакомцами.

Те, где не бывала вовсе, но много о них читала, парадоксальным образом, более узнаваемы: да-да, вот именно так я представляла себе Владивосток - хочется сказать. Кстати же, с Калининградом совершенно мое впечатление. Меня столько раз упрекали любящие город люди за картинку серых бетонных кубов на брусчатке, какой увидела город в свой приезд, меж тем, в главе "Кант в бескозырке" теми же словами.

И полный комплекс ощущений матери, ребенка которой заслуженно похвалили, когда читала об Алма-Ате. Да-да-да, она такая, лучший город на свете. И вкус грузинских блюд на языке, терпкость молодого вина, когда о Грузии. Ну не была я там и читала не то, чтобы много, но с этой книгой получила возможность ощутить во всей полноте. И невыносимая горечь, когда о чеченской кампании, но не буду продолжать - это хождение по тонкому льду. Отличная книга.

Не задаваться вопросом "почему" - главный секрет душевного спокойствия.

Четыре десятка лет назад в захолустном городке Ширли Фоллз (штат Мэн) ребенок убил отца. Никакой жути в стиле Гейджа из "Кладбища домашних животных". Все произошло обыденно и ужасно глупо. Папа оставил машину с детьми (старшему Джиму восемь, близнецам Бобу и Сьюзан по четыре) на подъездной дорожке, чтобы спуститься к почтовому ящику за газетой. Мальчик принялся играть в водителя, машина покатилась, сбила отца.

После в семье не обсуждалась эта трагедия, слишком горькая и болезненная тема. Да и о чем говорить, если сделанного все равно не отменишь, надо выживать. Матери с тремя детьми даже в благополучной Америке в сытые восьмидесятые было непросто, но Барбара справилась, всех троих воспитала, вырастила, выучила. Важнее не то, что росли в халупе как белая голытьба, а то, чего добились во взрослой жизни.

И чего же? Ну, старший, Джим, стал знаменитым адвокатом. Он с детства проявлял лидерские задатки: спортсмен, обаятельный красавчик, лучший ученик. Блестяще закончил университет, влился в знаменитую адвокатскую контору, где впоследствии стал младшим партнером, женился на богатой красавице и всю жизнь душа в душу с ней. Дети замечательные, большой стильный дом, какой может устроить только женщина, выросшая среди красивых вещей.

Но настоящая слава пришла к Джиму Бёрджессу когда он защищал этого поп-идола, обвиненного в изнасиловании. Да, им с Хелен тогда пришлось несладко, все эти звонки ему и даже ей: "Верите ли вы, что Олли действительно невиновен? А если он все-таки сделал это, не аморально ли, что ваш муж помогает ему избегнуть наказания" - в таком духе. Но они справились, а Хелен именно тогда ощутила великую и прекрасную тяжесть бремени Первой леди (репортерам ни разу не удалось застать ее не в безупречном виде).

Хорошо, а остальные. Там все не так впечатляюще, но Боб, добряк Боб, именно он был на водительском месте в тот злополучный момент, тоже стал юристом. И тоже живет в Нью-Йорке. Работает в сфере оказания бесплатной юридической помощи, живет после развода один. Нет, развелись они потому, что Пэм хотела детей, а Боб оказался бесплоден. Теперь она замужем за очень обеспеченным мужчиной и у нее двое мальчиков, но с Бобом они по-прежнему очень дружны. Настолько, что ультиматум: "прекрати общение с ней или потеряешь меня" от дамы сердца - повлек расставание с дамой.

У Сьюзан все не так просто, она осталась в Ширли-Фоллз, живет с семнадцатилетним сыном Заком, который, как бы сказать, не самый удачный. Ну. знаете, все хотели бы видеть своих детей здоровыми веселыми и умными крепышами с кучей друзей, любящими и заботливыми, и никто не мечтает об угрюмом прыщавом задроте с проблемами в среде сверстников и без особых перспектив в учебе. А когда Стив бросил ее, Зак и вовсе замкнулся, перекрасил стены в своей комнате в черный и поди разбери что там, у него в голове.

Вот с Зака и отрезанной головы все и начнется. С Зака и свиной головы подброшенной им в домовую мечеть сомалийцев. Стихийная община беженцев от войны, сомалийских мигрантов, обосновалась в Ширли-Фоллз не вчера Элизабет Страут уже затрагивала эту тему в романе "И снова Оливия" . С присущими ей тактом и деликатностью писательница говорит о проблемах миграции, избегая крайностей: да, они не такие, как мы, их культура и обычаи радикально отличаются от наших, но нет, мы не погоним их с этой земли, станем как-то учиться жить вместе.

Но вы ж понимаете, желающих погнать находится немало. Только вот, предположить такого в тихоне Заке никто не мог бы. Какой скинхед, о чем вы, взгляните на мальца! А дело, меж тем, становится резонансным и набирает обороты, не сопоставимые со случаями когда местные оскорбляли или даже избивали сомалийцев. Тут запахло оскорблением религиозных чувств и нарушением гражданских прав, отнюдь не мелким хулиганством. И помощница окружного прокурора, которой карьерный рост не повредит, делает стойку.

Мальчики Берджессы поспешат на помощь сестре с племянником. А следить, во что это выльется, какие скелеты выпрыгнут из шкафов, как переменятся жизненные обстоятельства всех персонажей, поочередно становясь каждым из них - это немыслимое читательское удовольствие. Элизабет Страут мастер экстра-класса.

мои пра-пра-прародители были рабами,
я из кожи вон лезу, чтобы от них отличаться,
хожу в офис на работу,
...она - основная доступная мне форма рабства

"Кожа" замечательно сильная и стильная декларация интерсекфеминизма (напомню интерсекциональный феминизм борется не только за права женщин, но против всех видов дискриминации, включая классовое, кастовое, расовое, семейное насилие). Мне не встречалось более яркого и цельного высказывания на эту тему не только в отечественной, но и в зарубежной прозе, которой читаю немапо (не могу не вспомнить нашумевшей "Силы" Наоми Алдерман, в сравнении с этой книгой откровенно слабой, извините за каламбур).

В "Пилотных словах" вступления Евгения Некрасова, возможно вспоминая претензии к Дженин Каминс по поводу "Американской грязи", какое-де имела право писать о мексиканских нелегальных мигрантах, не будучи одной из них. Так вот, писательница говорит о том, что право писать о русских крепостных крестьянах есть у нее в силу происхождения. Что до права писать о чернокожих рабах Америки - его дает общность рабского опыта.

И да, это невероятно круто. Ну, хотя бы потому, что провести параллли между положением русских крепостных и американских чернокожих рабов приходило в голову многим, но взять и поставить знак равенства - такого еще не было. И, как в случае всех гениально-простых вещей, увидев раз, развидеть уже не сможешь.

Я не могу сколько-нибудь подробно рассказать, каким образом это ей удалось, не испортив вам предстоящей радости от чтения/прослушивания, в книге очень плотно все упаковано, и она, несмотря на декларативность, в первую очередь замечательно интересная история. Могу лишь сказать, что Россия романа не вполне наше многострадальное отечество - говорящие зайцы и медведи действуют здесь наравне с людьми,

И совсем немного о стиле. Я уже говорила, рассказывая о "Домовой любви", о намеренно остраненном, восходящем к Андрею Платонову языке. Так вот, в "Коже" - это звучит как если бы платоновским языком составлялись юридические документы. Не самое удобное для восприятия чтение, но оправданное контекстом и такого вы еще не читали. Точно.

Мы лежим под одною землею,
Опоздавшие к лету,
Не успевшие к свету пробиться.
Токогава Ори

Расхожая мудрость гласит: "Успех приходит к тому. кто оказывается в нужное время в нужном месте". Казалось бы, чего проще, пусть угадать верное время трудно, но если всегда находиться в правильном месте, счастье тебя не минует? Так? Возможно, хотя кажется, что это радость несколько суррогатного свойства, примерно как сидеть на берегу и ждать, пока мимо проплывет труп врага.

Стихи в эпиграфе не о мертвых, а о семенах, которые не успели к своему лету. Ну не беда, будет следующее, оно подарит новый шанс взойти. Но кто-то не переживет зимы, а остальные, подрастеряв жизненную силу, вынужденно занймут аутсайдерскую позицию по отношению к молодым и рьяным. Не беда, свое сублимированное счастье все равно получишь, ведь так? Наверно, только ключевое слово здесь не "счастье". а "сублимированное".

Обманчиво простая книга Хелен Кляйн Росс об этом. Оперируя набором изобразительных средств, которые не только гарантированно привлекут внимание, но порой произведут впечатление намеренной штамповки: бедная ирландка, эмиграция, смерть любимого, катастрофическая беременность, приют, усыновление, тайны, семейная сага, 11 сентября - она выстраивает из этих легодеталей книгу об опоздавших к жизни.

Опаздывают обвенчаться перед отъездом в Америку Том и Брайди - будь она вдовой, а не падшей девицей, многое сложилось бы иначе. Опаздывает предупреждение соседки о том. что нужно брать воду для питья из емкостей для второго класса, Том уже заболел. Брайди опаздывает с абортом и вынуждена пережить боль расставания с ребенком (в придачу к стыду и унижению).

Все и всегда здесь отстают, порой на мгновение, чаще на годы - от возможности впрыгнуть в уходящий вагон поезда-на-небо. Теряют дружбу, любовь, радость, молодость, здоровье, веру в людей, самое жизнь. Возможность простить и проститься. Почти всегда обретая что-то взамен, жизнь дает многие возможности, пока мы живы. А если это что-то кажется осетриной второй свежести - вот не нужно быть такими привередливыми.

"Опоздавшие" достаточно интересно устроены структурно: чрезмерно затянутая экспозиция, охватывает десятые-двадцатые прошлого века, оставшиеся восемь десятков лет втиснуты в треть романного пространства. Не потому, что Росс разом смазала карту будня,плеснув все краски (читай: утратив интерес к сюжету и героям, скомкала историю). На самом деле, это совершенно оправдано, отчасти ускорением жизни, но главное тем, что речь не о семейной саге.

Все, что дальше - это круги по воде от той давней истории, кармическое кольцо, в котором герои раз за разом опаздывают к жизни. Пока былая драма не истончается до застольной беседы скучающих интеллектуалов. И правнучка Брайди обретает свое "вовремя", а ветви семьи тянутся друг к другу через океан.

Они создали тайную организацию для захвата власти, играли в фашистов. Ты понимаешь, дети краскомов не боялись лагерей, милиционеров и голода - герои побеждают и возвышаются над чернью.

Я прописывала бы чтение этой книги тем, кто еще сомневается, что современная русская литература заслуживает внимания. Говорю о дне сегодняшнем, с остротой многообразием, умом, яркостью, свежестью, отменными сюжетами и блистательным исполнением . В какой глубокой яме должна была находиться отечественная словесность двенадцать лет назад, если роман, подобный "Каменному мосту" был номинирован на главные литературные премии, в борьбе за Большую книгу 2009 уступив лишь "Журавлям и карликам" .

С той разницей, что книга Юзефовича и сегодня дарит читательское удовольствие, которому колорит лихих девяностых лишь придает винтажности. Чего не скажешь о романе Александра Терехова, берясь за который, уподобляешься тому несчастному, что обречен весь день копать яму, чтобы вечером засыпать ее, и назавтра делать то же самое в другом месте.

Сюжет невнятен. Герой, торгующий на блошином рынке оловянными солдатиками, сталкивается с людьми, которые позиционируют себя представителями некой могущественной структуры и, шантажируя его тем, что им известно: кроме подлинников торгует состаренным новоделом (ха), вынуждают взяться за расследование двойного убийства, произошедшего на Каменном мосту в 1943 году. Как вам такой зачин?

Чи-во? Вот и я о том же. Торгаш с блошки не аукционный зал Сотбис и крушение репутации вряд ли сильно ему повредит, да с какой бы стати? Этот парень тридцати восьми годков, когда-то, успел зарекомендовать себя звездой ретро-расследований? Почему к нему, а не к тете Мане с соседнего ряда или не к Ашоту со следующего? Ответа автор не даст, зато одарит замечательно развернутым описанием ответного удара.

Герой, впрямь, оказался непрост, способен на раз вычислить шантажиста, и операцией в стиле маски-шоу с привлечением группы захвата со специалистами психологического прессинга, уничтожить его турбизнес. За каким, средней руки туроператор вообще полез в эту историю, ответа тоже не будет. Но каково могущество давешнего барыги: у него ОМОН, бронежилеты, гламурные девы, иностранные деньги без счета, и полное отсутствие морального закона внутри.

Вместо того, чтобы удовлетвориться страшной местью, Александр начнет-таки копать давнюю трагедию, когда в центре Москвы среди бела дня выстрелом в затылок была убита дочь посла Нина Уманская и смертельно ранен выстрелом в висок ее одноклассник Володя Шахурин, сын министра самолетостроения. Сорок третий, напомню, середина войны. Официальная версия: влюбленный мальчик пытался угорворить девочку не лететь с родителями в Мексику, куда ее отец назначен послом, девочка посмеялась над его чувствами и повернулась, чтобы уйти. Он стреляет ей в затылок и тут же кончает самоубийством.

На деле все окажется не таким, как представляется, однако выяснить это удастся лишь ближе к концу восьмисот-с-лишним-страничного талмуда, крайне утомительного стилистически, со множеством боковых ответвлений, ведущих в никуда, и еще большим числом промискуитетных совокуплений героя. У него, видите ли, девять номеров в телефоне, по которым ежевечерне шлет СМС "Люблю тебя", периодически вызванивая очередную даму и без затей ее имея. Это помимо вялотекущего романа с коллегой, гламурной стервой Аленой, романтических отношений с секретаршей Машей, и жены.

Все эти сопряжения в стиле "с омерзением тыкать мясом в мясо" никак сюжетно не оправданы и неясно к чему вообще. Что добавляют к картине расследования, кроме неизбывного чувства гадливости у читателя и лавров худшего описания секса Терехову? Хотя это чтение вообще сродни китайской пытки водой, держу пари, никто не прочел, не пролистывая/проматывая то и дело десятка-другого страниц авторской тягомотно-унылого человеконенавистничества.

Структурно рыхло, утомительно многословно, эмоционально не затрагивает. Один из самых неудачных примеров литературного мешапа на моем читательском веку. Даже не могу сказать, что если бы сократить примерно втрое, вышло бы хорошо. Идеальная иллюстрация несостоятельности философии Общего дела Федорова (про воскрешение мертвецов, кто не помнит).

Она - домовиХА -
ХА-ХА -
На весь район одиночная.
К ней ходили сильно свататься
Разные домовые:
Из ее девятиэтажки,
Из соседних хрущевок,
И даже двое из сталинки.

Не та Евгения Некрасова, у которой каждая фраза плач Ярославны. а героини "катятся-колошматятся". До этой книги не числила себя среди поклонников депрессивных "Калечины-малечины" и "Сестромама", с которыми писательница вошла в новую русскую словесность. Нормально, просто непопадание в резонанс, мое самоощущение светлее и радостнее, да ей без меня обожателей хватает.

"Кожу" хвалят, хотя я пока не послушала (это аудиосериал), надеюсь в ближайшем будущем, уж очень интересный зачин. Но теперь о новом сборнике повестей и рассказов "Домовая любовь" о любви между людьми и домами. Скажете, не бывает? Не скажете, каждый испывал на себе благотворное "дома стены помогают" и неприятное ощущение отторгающего, выдавливающего чужого пространства.

Всякий, кому доводилось подыскивать съемное жилье или покупать квартиру, вспомнит это множественное: "не мое, не мое, не мое", а потом как щелчок - вот! Если дом принимает тебя, то о технических, финансовых подробностях удается договориться. Дома становятся нашим продолжением, но и свой отпечаток накладывают.

В мире книги широким домам со множеством гостей и веселыми дружескими посиделками не то, чтобы нет места, они есть, но существуют в иной, параллельной жизни ее героинь, реальности. Девочки Некрасовой на экзистенциальной ступени пирамиды Маслоу, они ищут убежища, а когда находят, это лучше дружбы и больше, чем любовь.

Сохранить обретенный рай помогают и потусторонние сущности, и мелкие божества, и проявившиеся неожиданно сверхспособности. Есть, однако, серьезные ограничения: 1.квартирай не терпит посторонних (соседи, друзья, возлюбленные, даже родственники должны быть исключены из него); 2. все будет получаться,пока ты стараешься для себя, не пытайся взвалить на себя вселенской миссии - надорвешься (ты не вылечишь мир, и в этом все дело). Такое бродское: "старайся не выделяться... носи серое, цвета земли, в особенности белье, чтобы уменьшить соблазн тебя закопать в нее"

Что поделать, реальность Евгении Некрасовой - выживание, преодолевание жизни, отчасти родственное миру Андрея Платонова, с которым ее прозу роднит не только пафос в целом, но и язык, особенно отчетливо платоновские интонации звучат во втором рассказе, грустной и горькой "Двери".

А все же в новом сборнике слышны и другие голоса: разудалое частушечное буйство Буйки из титульной "Домовой любви", напевно-сказовый говор "Музея московского мусора". Но моя большая любовь - завершающая повесть "Культурный слой", пронзительная история девочки Лили, которая несла в мир красоту.

Книга была про невыносимое бремя жизни: работа, дом, дружба, брак, дети - словно все, чего эти люди хотели и над чем трудились, укрепляло, как цементом, их невозможность стать счастливыми.

На самом деле все с точностью до наоборот, Энн Пэтчетт пишет о возможности счастья, там и тогда - где и когда помыслить не можешь. Ну, не то, чтобы прям счастья, сверкающими водопадами. Скорее доброты, участия, уважения, дружбы, внимания и понимания, заботы, нежности, привязанности - тех его скромных составляющих, что делают жизнь чуточку уютнее.

Живет семья: он, она, дети, а потом она (он) встречает другого (другую), и все летит в тартарары. Обыденность развода приглушила в нас, сегодняшних, понимание его как вселенской трагедии. Уже и пострадавшая сторона утешается легче, а у детей психика вовсе гибкая, - говорим мы себе, - "И главное, что видя день за днем несчастливых в браке родителей, они сами не научатся быть счастливыми". Словно предполагая, что вид взрослых, озабоченных свиванием двух новых гнезд на руинах одного старого - уж он-то выучит счастью.

Реальность кренится и рушится, половина мира оказывается отсечена, а вторая, от которой теперь зависит выживание, манипулирует тобой, внушает ненависть к отделившейся. А потом каждый из них оказывается занят построением новых отношений, и для тебя снова не находится места. После все как-то наладится, но ты в этом новом мире уже немного зверек, знающий что такое выживать. Случается не самыми социально-одобренными способами.

"Свои-Чужие" об этом и еще о многом. Например? О том, какие разные дети рождаются в одной семье. Гены одни и те же, воспитание и возможности получают примерно одинаковые, но эти при этом миленькие, покладистые и смышленые, а тем хоть говори, хоть кол на голове теши. Один как кошка, своим присутствием создает уют, а другой в комнату входит - и как железом по стеклу.

О том, что когда детей в семье много, углядеть за всеми (одновременно накормив, обстирав, поддерживая порядок в доме и зарабатывая на необходимое) физически невозможно. О том, что предоставленные самим себе, дети скорее всего сдружатся, но компания окажется не по типу "Тимура и его команды" а в духе банды Квакина. О том, что у пьяных и детей должны быть очень сильные ангелы-хранители, но даже и они иногда не справляются.

Как хочется рассказать о том, что болезненно саднит с детства, чем не с кем было поделиться - и быть услышанной-понятой тем, кого ценишь и уважаешь. Какое счастье встретить его, умного, сильного, успешного, который увидит в тебе свою Музу. Как он сделает из твоей истории книгу, станет еще более знаменит, но ты так и останешься официанткой из гостиничного комплекса, которую его друзья воспринимают годной на то, чтобы готовить для них и убирать за ними, когда удостаивают визитом (часто). А еще потом, с ужасом осознаешь, что поделилась историей, которая не тебе одной принадлежала, и заплатишь утратой самых значимых для тебя отношений.

О том, как в тебе с детства было что-то такое. что заставляло других людей кривиться недовольно, и в компании ты всегда ощущал себя лишним, и приучился игнорировать чужую неприязнь по принципу "не больно-то нужно", но жизнь твоя вся как-то наперекосяк, общаешься с отребьем, творишь гадости, не умеешь ничего добиться. А потом в случайно попавшеся книге ("в прошлом году шуму наделала"), узнаешь себя, противного мальчишку, которого старшие братья-сестры опаивали барбитуратами, чтобы не мешался под ногами.

О том, как отправляешь скоту-муженьку с его новой ваших четверых детей на все лето без единого чемодана ("папа вам купит все новое"), зная, что зарплата помощника прокурора не то, чтобы высокая, а на нем семья из четырех человек - у нынешней две дочери. А пусть-ка покрутятся.

О том, как мечешься всю жизнь крыской в лабиринте, и успехи не радуют, а другие удачливей тебя, и жрешь себя без конца. Пока в один день не понимаешь вдруг, что тебе нужны лишь покой и медитация. В общем:

- Вы продаете идеальных отношениев?
- Нет, только показываем.
- Красивое